Глава 36.

Девдас уставился в потолок и беспомощно простонал:

— Вижу, не слепой… Только мне от этого ничуть не легче. Ты вот думаешь, как я люблю Парвати, и как она меня любит. А сколько горя она хлебнула по моей милости, об этом знаю только я. После нанесённой ей обиды, у меня отсутствует всякое желание снова ранить кого бы то ни было. Я умоляю тебя, не вмешивай меня в эту историю. Зачем ты заставляешь меня наблюдать, как ты сама себе роешь яму? — Он перевёл дыхание и подвёл итог: — Иначе ты натерпишься со мной, похлеще чем Парвати.

Чандрамукхи натянула покрывало на глаза и растерянно присела на край топчана.

— Вы так похожи с нею и одновременно такие разные, — рассуждал Девдас. — Одна гордая и смелая, другая нежная и серьёзная. Парвати вспыльчивая, а ты на редкость терпеливая. Люди произносят её имя с придыханием и уважительно смотрят на неё, а тебя общество клеймит позором. Её все любят, а тебя ненавидят. Один только я тебя ценю, баху, — глубоко вздохнул он. — А тому, кто карает за грехи и воздаёт по заслугам, какое ему дело до тебя? Не знаю, но смею тебя заверить, что будь у меня выбор в следующей жизни, я бы полюбил тебя, и тогда даже смерть не смогла бы нас разлучить.

Капли слёз падали на грудь Чандрамукхи, оставляя мокрые пятнышки. Она подумала про себя: "О, боже, если в следующем рождении ты пошлёшь искупление этому грешнику, то это будет для меня лучшей наградой".

Спустя два месяца, Девдас поправился, но всё ещё ощущал некую слабость. Ему нужно было сменить климат, поэтому он решил отправиться с Дхарамдасом на запад. Чандрамукхи в тайне надеялась, что и её возьмут с собой, по крайней мере, в качестве прислуги.

— Я себе этого не могу позволить. Можно было бы и махнуть на всё рукой, но я хочу сохранить остатки приличия, — заявил Девдас.

Чандрамукхи, будучи взрослой женщиной, умом понимала каждое слово и, разумеется, не стала возражать. Она давно привыкла, что в этом мире для неё не найдётся ни капли уважения и глубоко осознавала, что приняв её, Девдас получит в достаточной степени уход за собой, но это отнюдь не добавит ему чести. Она вытерла свои слёзы:

— Суждено ли нам встретиться вновь?

— Трудно сказать. Если не помру, буду тебя вспоминать и всегда стремиться к новым встречам.

Чандрамукхи прикоснулась к его стопам и вздохнула:

— Хватит с меня и этого...

На прощание Девдас протянул Чандрамукхи две тысячи рупий:

— Возьми. Человек не властен над своей судьбой: к какому берегу тебя выбросит — одному богу известно; а пойдёшь ко дну, никто тебе руки не протянет.

Слова Девдаса попали прямо в цель. Она с лёгким колебанием взяла деньги, и жалобно пискнула:

— Осталось узнать напоследок...

— Что же? — впился в неё взглядом Девдас.

— Баху сказала, что болезнь ваша неизлечима. Это правда?

Девдас совсем поник:

— Баху за словом в карман не полезет… Только все мои тайны тебе давно открыты. Уж в этом вопросе ты Парвати перещеголяла.

— Ступайте уже, — Чандрамукхи смахнула слезу. — Ваше здоровье никуда не годиться, так что будьте как можно осторожней. Не натворите глупостей.

Девдас только ухмыльнулся.

— Умоляю, если, не приведи господь, вам станет хуже, дайте мне знать!

— Я тебе сообщу, баху, — он взглянул ей в глаза .

Чандрамукхи ещё раз прикоснулась к его стопам и, глотая слёзы, ушла в другую комнату.

Глава 35.

В этот момент в комнату вошла Чандрамукхи. Ночной наряд она сменила, оставив какие–то украшения, конечно, но ни яркого сари, ни бинди, ни помады на губах не было и в помине. На этот раз она предстала перед ним в простом дхоти. Увидев её, Девдас вздохнул с облегчением:

— Оказывается, это ты откуда–то меня вчера стащила?

— Не стащила, а притащила... Нашла валяющимся посреди улицы, подобрала и притащила, — поправила его Чандрамукхи.

— Ладно, что было — то прошло. А ты, я смотрю, снова принялась за старое? Что ты на себя нацепила? Тебе это не идёт, — серьёзно сказал Девдас.

Чандрамукхи укоризненно взглянула на него и вздохнула:

— А вы всё такой же...

— Не обижайся, я просто пошутил, — Девдас улыбнулся и спросил: — Как сложилась твоя новая жизнь? И как ты меня...

— Разыскала за какие–то полтора месяца.

— Значит, бросилась сюда сразу после появления в нашем доме? — смекнул Девдас.

— Откуда вы знаете, что я там была? — удивилась Чандрамукхи.

— Я приезжал домой следом за тобою. Та служанка, что провожала тебя к невестке, сообщила мне, что днём раньше из Аштхаджхари ко мне приходила какая–то женщина — ладная из себя и на лицо красивая. Мне ни малейшего труда не составило понять, что это была ты. Скажи на милость, где ты снова начеканила столько драгоценностей? — спросил Девдас.

— Это подделки, купленные на местном блошином рынке. Я была вынуждена так наряжаться только ради вас. Странно, что это не помогло вам меня узнать.

— Не помогло узнать, зато натолкнуло на немаловажную мысль о том, кому бы это понадобилось так бережно ухаживать за мною? Кроме Чандрамукхи, некому, — засиял улыбкой Девдас.

От таких слов сердце Чандрамукхи бешено заколотилось, и она долго не решалась задать следующий вопрос:

— Вы всё ещё испытываете ко мне неприязнь?

— Напротив... Только любовь, — ответил Девдас.

Когда во второй половине дня Девдас стал готовиться к принятию ванны, Чандрамукхи заметила завязанную вокруг его груди фланелевую тряпку и с опаской спросила:

— Что это у вас за повязка?

— Периодически внутри возникает вроде как боль, вот и завязываю. А что ты так всполошилась?

— Как же так, боже мой! Давно ли вы заразились, не в лёгких ли это у вас боль? — вскрикнула Чандрамукхи.

— Не знаю, снаружи не видать...

Чандрамукхи тут же послала за доктором, который после длительного осмотра подтвердил её опасения. Он прописал лекарства и предупредил, что если не воздерживаться от злоупотребления в будущем, то вскоре можно будет об этом очень горько пожалеть. Оба понимали, на что намекал доктор.

Срочно письмом был вызван из дома Дхарамдас, из банка взяты деньги на лечение. На утро третьего дня у Девдаса началась лихорадка.

— Вовремя ты мне подвернулась, иначе бы больше не довелось свидеться, — выдохнул Девдас, подозвав Чандрамукхи ближе.

Из глаз Чандрамукхи сочились слёзы, она ни на секунду не отходила от Девдаса и не переставала молиться: «Боже, вот и настал тот долгожданный день, когда Девдас так нуждается во мне, но едва ли об этом я всегда мечтала. Теперь молю тебя лишь об одном: сделай так, чтобы Девдас поправился».

Прошло больше месяца, как слёг Девдас. Постепенно он начал выздоравливать, болезнь отступила, не развившись.

— У тебя слишком длинное имя, Чандрамукхи, язык сломаешь, пока дозовёшься, так что не будешь ли ты возражать, если я дам тебе имя покороче? — спросил Девдас.

— Как вам угодно.

— Значит, отныне я буду звать тебя "баху".

Чандрамукхи услышанное не могло не развеселить:

— Будь по вашему, но раз уж вы меня так будете называть, то хоть объясните, что вы под этим подразумеваете?

— Разве в каждое слово нужно вкладывать некий смысл? Просто–напросто, таково моё желание.

— Ну, ладно, коли желание такое имеете, будь по–вашему, но на худой конец, хотя бы объясните, почему оно возникло?

— Может статься, причины тебе не понять, — уклонился от ответа Девдас.

— Не хотите — не говорите, — Чандрамукхи опустила голову .

— Баху, никакие родственные узы тебя со мною не связывают, тогда что тебе проку во мне? — после долгого, напряжённого молчания выдавил из себя Девдас.

Чандрамукхи не стала строить из себя скромницу или неискушённую в словоблудии дурочку, поэтому спокойно подняла глаза и с замиранием сердца прошептала:

— Вы так и не смогли понять, что вы и есть самое ценное в моей жизни.

Глава 34.

Если встречались знакомые из её прошлой жизни, Чандрамукхи откровенно начинала расспрашивать их о Девдасе, но обычно никто ничего о нём не знал, так что она быстро от них избавлялась. По ночам она сама отправлялась на улицу и обшаривала каждый закуток, прислушиваясь, о чём говорят люди. Люди говорили о разном, но совершенно не о том, о чём она жаждала услышать. Иногда среди прохожих ей мерещилось его лицо, она подходила ближе, чтобы прикоснуться к нему, но в последний момент отдёргивала руку и отходила прочь. Днём ли, вечером ли, во мраке ночи, встречая своих подруг, первым делом она спрашивала их о Девдасе. Они проявляли интерес, какого Девдаса ей подыскать, но Чандрамукхи, едва сдерживаясь, отчаянно принималась описывать своего Девдаса: «У него светлая кожа, волнистые волосы, на лбу небольшой шрам. Он очень красив, богат, но при этом щедр: деньгами разбрасывается налево и направо. Не знаешь такого? Никого не напоминает? Девдас...»

Такой Девдас никому из них не попадался. Изо дня в день Чандрамукхи тщетно проводила свои поиски, ночи напролёт она слонялась по улицам, и едва её начинало клонить ко сну, как она укоряла себя: «Некогда тебе сейчас спать!»

С её приезда в Калькутту прошёл месяц. Кевлараму наскучило проводить дни впустую, и он отчасти стал проявлять нетерпение. Да и сама Чандрамукхи мало–помалу склонялась к тому, что Девдаса просто нет в городе. Тем не менее, она истово молилась и упорно продолжала своё бдение. Однажды ночью, спустя ещё две недели, её молитвы были услышаны. Около полуночи она в унынии брела домой, как вдруг у какого–то крыльца увидела лежащего прямо на дороге человека. Он что–то бормотал себе под нос. Сердце Чандрамукхи ёкнуло, голос ей показался знакомым, она отличила бы его от миллионов других. Мужчина был мертвецки пьян, слов разобрать не представлялось возможным, но голос был точно его. Вокруг нависла непроглядная темень, хоть глаз выколи. Чандрамукхи подошла ближе и обратилась к нему:

— Вы кто, господин? Почему вы здесь валяетесь в таком состоянии ?

— Послушайте, уважаемая... Складывается впечатление, как будто под ногами у вас как минимум ваш муж, — промычал мужчина нараспев.

У Чандрамукхи не осталось никаких сомнений, что это и есть её сокровище:

— Девдас!

— Собственной персоной, — он с трудом шевелил языком.

— Зачем вы здесь разлеглись, пойдёмте отсюда.

— А я никуда не спешу, мне и здесь хорошо.

— Немного ещё вина выпьете?

— Выпью, — он сразу крепко вцепился в Чандрамукхи. — Кто вас послал, раз вы проявляете ко мне такую заботу?

Чандрамукхи не могла сдержать слёз, и у неё едва хватило сил усадить его прямо.

— Вот так–то лучше! — с губ её сорвалась улыбка.

— Гораздо лучше. Теперь помогите мне встать на ноги, впрочем без повозки нам всё равно не обойтись, — вполне здраво рассудил Девдас.

— Будет вам и повозка.

— Мы с вами знакомы, мадам? — Девдас шагнул вперёд, заплетаясь.

— Было дело...

— О, тот, которого забыли все, какое счастье, что тобою узнан! — завыл Девдас высоким и фальшивым голосом.

С помощью Чандрамукхи он взобрался в подъехавшую повозку, и с горем пополам они добрались до дома. Переступив через порог, Девдас сразу же похлопал себя по бокам:

— Вот притащили вы меня сюда, а в карманах у меня пусто!

Чандрамукхи не сказав ни слова, свалила Девдаса на свою кровать и велела:

— Вам нужно поспать.

— У тебя ко мне какое–то дело? Послушай, не возлагай на меня никаких надежд. Поживиться здесь нечем. Поняла, красавица? — произнёс Девдас совершенно отчётливо.

Красавица всё поняла:

— О делах поговорим завтра.

— Нет уж, не откладывай на потом. Говори прямо, что тебе от меня нужно? — сорвался на крик Девдас.

— Не сейчас, завтра всё скажу, — отрезала Чандрамукхи и ушла в другую комнату.

Когда Девдас продрал глаза, он увидел, что уже наступило утро, скорее даже день. Рядом никого не было видно: после приёма ванны Чандрамукхи внизу готовила завтрак. Девдас почувствовал себя неуютно в незнакомой обстановке в чужом доме, где он никогда раньше не бывал. Подробности событий предыдущего вечера, разумеется, выветрились из его памяти. Он весьма смутно помнил, что ему вроде оказали помощь, подобрали на улице и куда–то везли, а ночью даже бережно уложили спать в чистую постель.

Глава 33.

Чандрамукхи вздрогнула и, помрачнев, спросила:

— В Калькутте где он остановился?

— Вот ненормальная, откуда же мне знать, где он там остановился! Этого никто не знает, кроме него самого да его собутыльников. Говорят, день и ночь, не просыхая, по сомнительным ночлежкам отирается, — покачала головой баху.

Чандрамукхи после этих слов вдруг встрепенулась:

— Разрешите, баху–джи, откланяться.

— Уже уходишь? — удивилась баху. — Ну, ступай, коли так... Эй, Бинду! Проводи её.

— Не стоит утруждаться, я найду выход, — остановила её Чандрамукхи и ушла.

Снаружи она увидела Бхэйрава, стоящего возле повозки, запряжённой буйволами. Той же ночью она вернулась в свою деревню, но чуть свет опять вызвала Бхэйрава и поделилась с ним своими планами:

— Мне нужно ехать в Калькутту. Вряд ли у тебя есть столько времени на поездку, но, может быть, хоть сына своего старшего отпустишь со мною? Что скажешь?

— Если вам так угодно, он прямо сейчас займётся всеми необходимыми приготовлениями. А что вас туда манит, к чему такая спешка? — полюбопытствовал Бхэйрав.

— Очень важное дело у меня там, Бхэйрав.

— Как скоро, матушка, намереваетесь вернуться?

— Даже затрудняюсь тебе ответить. Хотелось бы побыстрее, но это может и надолго затянуться. Ничего определённого сказать не могу. Возможно даже, не вернусь вовсе. В этом случае хозяином в моём доме станешь ты.

Бхэйрав мало что понял, но уронил слезу и с надрывом произнёс:

— Что вы такое говорите, матушка? Если вы не вернётесь, как же мы будем жить?

Чандрамукхи почувствовала ком в горле, но, тем не менее, выдавила улыбку:

— Да брось ты! С моего появления здесь не прошло и двух лет. Как же вы все до этого жили?

Бхэйрав надолго замялся с ответом, однако она и без того всё понимала.

Сына Бхэйрава — Кевлу — Чандрамукхи всё–таки взяла с собой. Пока её вещи грузились на телегу, вокруг собрались все местные — довольно внушительная толпа. У многих глаза были на мокром месте, да и сама Чандрамукхи не скрывала слёз. В этот день она расставалась с полюбившейся ей деревней и бросала всё только ради Девдаса. Иначе она бы ни за что не уехала, даже если бы её в Калькутте ждала коронация.

На следующий день она добралась до дома Кшетрмани, туда, где она обитала раньше. Там теперь поселился кто–то другой, а Кшетрмани захлестнуло удивление, когда та увидела Чандрамукхи:

— Вот те на! Чандра, где ты так долго пропадала?

— В Аллахабаде, — соврала Чандрамукхи.

Кшетрмани пристально посмотрела на неё и, поразмыслив о чём–то, съязвила:

— Ах, сестрица, где же твоё богатство?

— Всё при мне, — Чандрамукхи усмехнулась.

В тот же день она посетила своего знакомого лавочника и поинтересовалась у него:

— Дайал, сколько у меня там денег накопилось?

— Должно быть шестьдесят–семьдесят рупий… Только сразу не отдам, давай завтра, — он слегка занервничал.

— Мне сразу и не надо. Сделай сначала для меня кое–что, — попросила Чандрамукхи.

— Что именно?

— Сущие пустяки: мне нужен съёмный дом в этом квартале.

— Аа.., понимаю, — протянул лавочник, улыбаясь.

— Только смотри, чтобы дом приличный был, меблированный, с удобной кроватью и всем необходимым, вплоть до подушек и покрывал.

Лавочник закивал головой.

— Ещё понадобятся зеркала, гребни, роскошные сари ярких цветов, и, кроме того, подскажи, где бы достать искусные позолоченные драгоценности? — поинтересовалась Чандрамукхи.

Лавочник Дайал назвал адрес, и она засуетилась:

— Надо будет выбрать хорошенько, одного набора будет достаточно. Пойдём вместе и купим. — Потом улыбнулась: — А в остальном, ты прекрасно знаешь, что мне потребуется. Хорошо бы ещё и служанку нанять.

— Это всё в какой срок тебе нужно организовать?

— Чем быстрее, тем лучше, но желательно уложиться в день–два. — Чандрамукхи протянула ему сотенную купюру. — Всё должно быть на высшем уровне, не вздумай покупать дешёвки за углом.

В свой новый дом Чандрамукхи вошла на третий день. На пару с Кевларамом она долго приводила в порядок комнаты, а к вечеру занялась собой. Сначала она с мылом умылась, после наложила на лицо крем, пудру и окрасила стопы хной. Затем, заложив за щеку пан, накрасила губы. В заключение она увесила себя драгоценностями, надела светлую блузу и разноцветное сари. Впервые за долгий период времени она прибрала волосы, поставила на лоб бинди и села перед зеркалом. Глядя на своё отражение, она размышляла: «Долго мне ещё судьбою уготовлено притворяться?».

От вида пышных нарядов неграмотный Кевларам диву дался и по простоте душевной задал вопрос:

— Что это всё значит, госпожа?

— Осталось только привести сюда своего мужа, — засмеялась Чандрамукхи.

Кевларам оторопел.

Вечером пожаловала Кшетрмани:

— Чем это ты занимаешься, дорогая?

— Да вот опять всё это понадобилось, — улыбнулась Чандрамукхи.

Кшетрмани окинула её взором с ног до головы, задумчиво произнесла: «Ты с возрастом словно роза распускаешься», — и ушла своей дорогой.

Чандрамукхи вновь, как много дней назад, подошла к окну и села, пристально вглядываясь вдаль. Именно за этим она и приехала. Сколько времени она здесь вот так проведёт? Порой в двери ломились какие–то незнакомцы, но Кевларам всех отшивал заученной фразой: «Прочь, вам здесь делать нечего».

　

　

Глава 32.

— Почему сейчас? — Бхэйрав уставился в замешательстве на Чандрамукхи, а потом добавил: — Хорошо, матушка. Вы поспешите позавтракать и всё такое, и я тоже соберу пару лепёшек в дорогу.

— Неси свои лепёшки, а я обойдусь, — сказала Чандрамукхи.

Дома Бхэйрав впопыхах завернул немного снеди в тряпочку, взял в руки посох и сразу возвратился назад.

— Извольте, матушка! Только не будет ли вам голодно в пути?

На что Чандрамукхи ответила, что не молилась ещё с утра, поэтому не может пока принимать пищу и до прихода на место не умрёт. Бхэйрав торопливо устремился вперёд, показывая ей дорогу. Она семенила следом. От долгой ходьбы она приуныла, её гладкие стопы начали кровоточить, а лицо покраснело от пылающего полуденного солнца. Чандрамукхи так ничего и не ела, не пила и ни разу не омыла водой ни рук, ни лица. Она всё шла и шла по бескрайним просторам, удивляя своим появлением трудящихся на полях крестьян. Одета она была очень просто: на ней было только белое с красными краями дхоти, на запястье два строгих золотых браслета и широкое покрывало вокруг торса. Натянув его на пол–лица, она ускорила шаг. Путь занял целый день, и лишь на закате они достигли деревни. Чандрамукхи усмехнулась:

— Никак кончились два твоих поля?

Бхэйрав её насмешки понять не понял, но уточнил:

— Матушка, мы уже пришли. Вы даже ни разу не пожаловались. Довольно с вас такого хождения, или сегодня же сможете обратно пойти?

Чандрамукхи подумала про себя: "О каком возвращении идёт речь, я наверно и завтра–то не смогу пойти. " Вслух она взмолилась:

— Бхэйрав, не найдётся ли здесь повозки из буйволов?

— Сыщем, матушка. Коли прикажете, я похлопочу.

Бхэйрав пошёл на поиски повозки, а Чандрамукхи отправилась в дом хозяев. Служанка завела её внутрь, там сидела баху — старшая невестка. Пару мгновений они разглядывали друг друга, затем Чандрамукхи поклонилась. Баху была сплошь увешана драгоценностями, и глаза её излучали пренебрежение и превосходство. От постоянного жевания пана её зубы и губы почернели. Похоже, что и сейчас одна её щека набухла от находящегося под ней пана. Волосы баху были приглажены и связаны в пучок, выпирающий чуть ли не на лбу, в обоих ушах висело полным–полно серёжек, в одной ноздре — драгоценный камень, а в другой зиял большой прокол: похоже, в него она продевала кольцо. Чандрамукхи смотрела на баху — дородную, пышущею здоровьем, смугловатую тётку с глазами навыкате. От вида пышных форм, выпирающих из–под чёрного сари и вычурной оранжевой блузы, Чандрамукхи стало тошно. Баху в свою очередь разглядела, что Чандрамукхи не так уж и молода, но ещё не утратила привлекательности и выглядела писаной красавицей. Похоже, что они были примерно одного возраста, но баху не удалось так хорошо сохраниться, и никого красивее, чем Парвати, она прежде никогда не встречала. Она с удивлением спросила:

— Кто ты?

— Я одна из ваших подданных. На мне висит долг, пришла от него избавиться.

— Здесь тебе делать нечего! Ступай к приказчику, — ухмыльнулась баху.

— Баху–рани, вернуть долг полностью я не могу, так как очень бедна. Наслышанная о вашем великодушии, я осмелилась предстать пред вами и пожаловаться на своё горе. — Чандрамукхи покорно улыбнулась.

О наличии у себя доброго сердца баху слышала впервые в жизни, а уж о том, что она может простить долг, наслушавшись о чужих несчастьях, и подавно. Поскольку она частенько принимала участие в управлении землевладением, то охотно проглотила наживку Парвати о милосердии и снизошла:

— А куда деваться, дочка. Целыми днями не знамо, сколько людей меня осаждают. И отказать им язык не поворачивается, и потакать им — только мужа злить. Ладно, говори, много ль задолжала?

— Не много, всего две рупии. Но даже эта сумма для нас, бедняков, велика. Чтобы к вам попасть, я весь день пешком шла.

— Ох, уж эта бедность, такая большая зараза. Но раз уж ты наша подданная, то на тебя нам хватит милосердия. Эй, Бинду!.. Куда запропастилась? Отведи её к приказчику и передай ему, что её долг прощён. Да сошлись на меня, — велела баху–рани, а после спросила: — Так где ты, говоришь, живёшь?

— В вашей вотчине живу, в деревне под названием Аштхаджхури. Баху–джи, а правда, что у нас два хозяина?

— В этом–то и заключается наше проклятье, — начала было баху. — Хотя какой там второй? Совсем скоро богатство нам отойдёт полностью.

— Говорят, младший хозяин погряз в долгах, — Чандрамукхи омрачилась.

— Всё нам заложил твой младший хозяин, а сам стал полнейшим голодранцем. Мы до сих пор не знаем, сколько денег он в Калькутте пропил и на шлюх угрохал. Не сосчитать! — оскалилась баху.

У Чандрамукхи пересохло в горле, ей стало совсем худо. Немного погодя, она спросила:

— Выходит, он теперь здесь не бывает?

— Почему же, бывает. Когда деньги требуются, притаскивается, занимает их у нас под залог имущества и назад. Примерно два месяца назад нагрянул, взял двенадцать тысяч рупий и уехал. Трудно сказать, долго ли он ещё протянет, потому что вроде как сильно болен чем–то, — скривилась баху.

Глава 31.

Не успела Парвати получить письмо, как она тут же вызвала Махендру и сообщила ему:

— Я надумала посетить Тальсонапур, для этого мне понадобятся два паланкина и несколько носильщиков.

Махендра с удивлением спросил:

— Будет сделано, только зачем вам два паланкина?

— Тебе придётся меня сопровождать. Вдруг помру в дороге, так ты, как старший сын, понадобишься для того, чтобы зажечь пламя погребального костра, — объяснила Парвати.

Махендра промолчал.

Два паланкина спешно отправились в путь. Заминдара–сахиба эта новость застигла врасплох, он запаниковал и стал опрашивать всех слуг в доме, но никому причина отъезда его жены и сына была неведома. В итоге он поступил очень разумно: отправил за ними следом несколько слуг и две пары охранников, которым дал указания на случай, если они их нагонят, назад процессию не возвращать, а только присмотреть за тем, чтобы по дороге не случилось никаких происшествий.

Был уже вечер, когда паланкины добрались до Тальсонапура. Однако Девдаса в деревне не оказалось — незадолго до этого он уехал в Калькутту. «Не судьба», — Парвати повесила голову и не нашла иного выхода, как пойти навестить Манорму.

— Паро! Ты приехала, чтобы встретиться с Девдасом? — воскликнула Манорма.

— Нет, я приехала, чтобы забрать его с собой. Здесь его ничего не держит, — заявила Парвати.

Услышав это, Манорма ужаснулась и затряслась вся:

— Ты что такое говоришь? Неужели тебе не стыдно?

— Что стыдного в том, что я забираю с собой свою собственность?

— Да он тебе даже не родственник! Воздержалась бы ты от таких речей. Поступай, как знаешь, только язык свой попридержи.

Парвати уныло улыбнулась:

— Мысли, в сердце нашедшие своё пристанище, рано или поздно просятся наружу, сестричка. Вот я их и выпустила.

На следующий день — рано утром — Парвати, получив благословение от своих родителей, села в паланкин и отправилась восвояси.

Минуло два года.

Чандрамукхи поселилась в деревне Аштхаджхури. На небольшом участке земли, на берегу какой–то речушки расположилась её аккуратная глиняная хижина. В пристройке под соломенной крышей обитала на привязи чёрная корова. Одна из двух комнат в доме — та, что была заполнена посудой, — служила кухней, а другая — спальней. Хлопот по дому и во дворе было немало, поэтому Рама, дочь Багди, приходила каждый день наводить чистоту. Снаружи дворик был окружён зеленью, а внутри с одной его стороны рос куст тулси, а с другой — сливовое дерево. Поблизости от дома местные умельцы соорудили из выкопанных здесь же финиковых пальм речной гат и ступеньки к нему. На этот гат никто, кроме Чандрамукхи, не заходил. В дождливый сезон река разливалась до самого крыльца, доставляя беспокойство жителям деревни, которым приходилось лопатами приподнимать уровень почвы, чтобы вода не смогла попасть внутрь дома. Если не считать семей винокура и сапожника, вокруг жили только представители низших каст: крестьяне, пастухи, носильщики и садовники.

Приехав на место, Чандрамукхи первым делом сообщила об этом Девдасу, а он вместо ответа прислал ей денег. Те из деревенских, что бедствовали, часто приходили к Чандрамукхи за помощью и всегда возвращались домой с деньгами. Она давала в долг бескорыстно, но за это люди сами несли ей зелень, овощи, фрукты, цветы и всё, что только можно. Погашения долга она от них не требовала. Кто мог, возвращал, а тем, кому по каким–либо причинам это не удавалось, она не напоминала и лишь укоризненно улыбалась: «Впредь таким, как вы, не буду давать взаймы». Ей улыбались в ответ: «Матушка, помолитесь, чтобы на этот раз выдался добрый урожай». Чандрамукхи давала своё благословление, и даже если урожай оказывался скудным или над бедняками довлели налоги, она, внемля жалобам, вновь всем подряд одалживала, знай себе посмеиваясь и приговаривая: "Лишь бы вам было хорошо, а уж с меня не убудет".

Вот только куда подевался Девдас? Шесть месяцев прошло, а он так и не объявился. Она регулярно писала письма, но они всегда приходили назад. Заказная почта также оставалась невостребованной и также спокойно возвращалась. Тем временем один пастух нанялся помогать Чандрамукхи по хозяйству, так она потратилась на свадьбу его сына, обеспечила деньгами бедных родственников невесты и вдобавок купила всем новый инвентарь. Теперь это семейство полностью зависело от Чандрамукхи и было ей покорно.

Однажды утром, на рассвете, Чандрамукхи обратилась к пастуху:

— Бхэйрав, далеко ли отсюда Тальсонапур?

Немного подумав, Бхэйрав сказал:

— Как пересечёте два поля, так и начнутся дворы этой деревни.

— Там наверно и землевладельцы проживают?

— Да они не только всех тех мест хозяева, но и здешних земель тоже. Примерно три года назад, когда умер заминдар–сахиб, его потом в округе целый месяц поминали, ели пури и сладости. Кажется, двое сыновей у него остались. Они очень богатые, живут как короли.

— Бхэйрав, ты свести меня туда можешь? — спросила Чандрамукхи.

— Отчего ж не свести, матушка. Пойдём тут же, как прикажете.

— Так пойдём прямо сейчас, — нетерпеливо бросила Чандрамукхи.   

　

Глава 30.

Со следующего дня Парвати всё же стала воздерживаться от расходов, её забота о страждущих стала выражаться не так рьяно, как прежде. Некоторые несчастные отправлялись восвояси и вовсе с пустыми руками. Как–то раз заминдар–сахиб подозвал её к себе и спросил:

— У нас кончились деньги?

Парвати улыбнулась:

— Не напасёшься постоянно раздавать нажитое, пора бы и сохранить хоть что–что. Вы разве не знаете, как возросли наши расходы?

— На то они и расходы, чтобы увеличиваться. Мне уж недолго осталось, так почему бы не истратить остаток жизни на праведные дела? По крайней мере, обеспечу себе место в раю.

— Вам и так воздастся, — засмеялась Парвати. — Если не будете думать только о себе. Нужно ведь и о детях позаботиться... Так что немного повремените, а там, вот увидите, всё снова наладится.

Заминдар промолчал.

Теперь Парвати заниматься стало нечем, поэтому её тоска усилилась до крайности, не оставив никаких надежд. В обычной хандре присутствуют как моменты радостного оживления, так и падения в пучину горести, что тоже выматывает, но в итоге всё равно приходит успокоение. А в глубокой депрессии нет ни счастья, ни горя, одно только пресыщение самим существованием. Человек при этом может терпеть какие–то беды, по инерции роняя слёзы из глаз, но по большому счёту его уже ничто не заботит. Как лёгкое облако в безветрии его разум парит в небе, а как нагрянет шквал, улетает прочь, и в этом заключается его главное преимущество. Состояние Парвати в эти дни было именно таким. Когда подходило время для молитвы, она выглядела рассеянной и будто разочарованной и мысленно уносилась в Тальсонапур: то в бамбуковые заросли или манговый сад, то на берег пруда или к школе, забираясь так далеко, что порой ей становилось трудно оттуда выбраться. Иногда на её губах проскальзывала улыбка, а иногда из глаз вдруг капали слезы прямо в ритуальную чашу. Так и проводила она день за днём, трудясь не покладая рук, раздавая милостыню с отсутствующим видом сосредоточенной пери, шутя и улыбаясь невпопад. Кто–то считал её праведницей, а кто–то видел в этом только внешнюю оболочку.

Впрочем, прошлым утром с ней странным образом произошли изменения, нахлынувшее со скоростью морского прилива. Что их вызвало, никто не знал, хотя причина была, да ещё какая: вчера Парвати получила от Манормы письмо примерно следующего содержания:

" Паро!

Так давно от тебя не было писем, да и у меня никак не получалось тебе написать. Пусть в этом мы обе виноваты, но я всё же думаю, что было бы лучше, если бы мы нашли с тобой общий язык. Давай выбросим из головы взаимные обиды и излишнюю гордость. Я старше тебя, поэтому первая прошу твоего прощения. Очень надеюсь, что ты не будешь долго тянуть с ответом на это письмо.

Уже почти месяц, как я приехала в деревню. Мы, женщины, — существа подневольные, на материальные блага и лишения особого внимания не обращаем. Даже умирая, мы не ропщем, потому что надеемся попасть на небо, а уж пока живём, то всем и всегда довольны. Так вот, если так рассуждать, то у меня всё хорошо. Здесь ничего особенного не происходит, всё идёт своим чередом. Впрочем, есть новости, о которых поведать тебе просто необходимо.

Со вчерашнего дня я разрываюсь от мысли о том, что, если я тебе об этом расскажу, то это тебя расстроит, а если не расскажу, то сама потом буду мучиться. Положение, конечно, угрожающее. Тебе ведь известно о состоянии Девдаса, но сейчас, увидев его, нельзя удержаться от слёз. На то божья воля, мне даже кажется, что оно и к лучшему, что ты не вышла за него замуж, иначе ты бы яду глотнула или в реке утопилась бы. Долго ли так протянет Девдас, доживёт ли он до завтрашнего дня, неизвестно. Да и зачем скрывать очевидное?

С тех пор, как он приехал, прошло должно быть дней пять–шесть, если не больше. Ты наверняка знаешь, что его мать уехала в Каши, а сам он стал жить в Калькутте. Он поссорился с братом и забрал свои деньги. Говорят, что в течение последнего времени он уже несколько раз приезжал домой за деньгами. После смерти его отца прошло всего два с половиной года, а он уже половину своего состояния промотал. Двидждас смекнул, что к чему, и, может быть, даже долю брата к рукам прибрал, ведь ясное дело: никто не станет защищать человека, когда тот всё до последнего спускает

на вино и потаскух, когда его ангел смерти уже на подходе. С одной стороны его жалко, а с другой — злость одолевает. Какой красавец был, а теперь в кого превратился? Увидев его, можно подумать, что это и не Девдас вовсе: постоянно опухшее от слёз лицо, жесткие волосы, развевающиеся на ветру, ввалившееся глаза. Один только нос торчит как тесак мясника. Даже не могу описать, как он плох, как страшно и противно на него смотреть. Целый день бродит с ружьём наперевес вдоль берега реки, охотясь на птиц, после обеда прячется от зноя в тени сливовых деревьев, а к вечеру приходит домой и пьёт по–чёрному. Одному богу известно, спит ли он вообще.

Несколько дней назад я вечером пришла к реке за водой, как вдруг, откуда ни возьмись, появился Девдас с ничего не выражающим лицом, выжатый как лимон. Он шёл, в его руках было ружьё. Узнав меня, он подошёл поближе и встал рядом. Я, дрожа от страха, надвинула на лицо покрывало, и поскольку в тот момент там никого больше не было, затряслась еще сильнее и молила бога, чтобы этот сумасшедший ничего со мной не сделал. Но он, как приличный человек, всего лишь невинно спросил меня, как дела. Я опустила голову и прошептала, что хорошо, что мне ещё оставалось делать? Он глубоко вздохнул, благословил меня и сказал, что очень счастлив меня видеть. Мне в тот момент аж дурно стало, и, еле живая, я бросилась наутёк оттуда. Хорошо ещё, что он меня за руку не схватил. Ну, хватит, если в подробностях о нём писать, то никакого письма не хватит.

Сестра, я всё–таки надеюсь, что от всех этих рассказов ты не сильно расстроишься. Однако, если ты до сих пор не забыла его, то это тебя убьёт, только что теперь поделаешь? Если я что–то сделала неправильно, то прошу прощения.

Твоя Манорма."

Глава 29.

Прошло два года. Парвати женила Махендру и успокоилась: девушка ему досталась на редкость смышлёная и работящая. Теперь всем домом заправляла она – Джаладбала, а деятельность Парвати была направлена в другое русло. Поскольку после пяти лет замужества у неё так и не появилось собственных детей, она стала проявлять заботу о людях бедных и несчастных. Она раздавала им еду и чувствовала себя ответственной за судьбу как их самих, так и их детей. Кроме этого, она часто посещала храмы, где проводила много времени, истово молясь всем богам и попутно подавая милостыню каждому нуждающемуся, будь то хромой или слепой. Посоветовавшись с мужем, Парвати к тому же стала принимать постояльцев, предоставляя беднякам в доме заминдара ночлег, а порой и еду, и одежду, и прочее. Было ещё одно занятие, которое Парвати старалась не афишировать, — это помощь деньгами семьям, бедствующим или лишившимся кормильцев. На благотворительные цели уходили все её сбережения из того, что ей ежемесячно давал муж. Однако от прислуги ничего не скроешь, и вскоре стали появляться сплетни о том, что по сравнению с прошлым периодом, текущие расходы в доме удвоились, и казна опустела. Хозяйство никакого дохода не приносило, и от этого слугам тоже стало жить несладко. Разговоры дошли до Джаладбалы, и она подняла этот вопрос перед мужем:

— Неужто вы в этом доме никакого веса не имеете?

— А в чем дело? — заинтересовался Махендра.

— Да уже все вокруг судачат об этом, а вы и в ус не дуете. Отец тоже молчит, не может пойти против своей молодой жены. Так что придётся вам самому призадуматься и вмешаться.

Махендра в замешательстве занервничал:

— Скажи хотя бы, что происходит?

Джаладбала с серьёзным видом прошептала мужу на ухо:

— У вашей мачехи своих детей нет, а на нас ей наплевать. Сами посмотрите, в каком направлении денежки уплывают.

— В каком направлении? — Махендра нахмурился.

— Куда только ваши глаза смотрят, — запричитала Джаладбала. — На сегодняшний день семейные расходы увеличились в несколько раз. Нищие пандиты в борьбе за наше добро уже чуть ли не до драки доходят. Она, понятно, мостит себе дорогу в рай, но вы–то чем собираетесь кормить наших будущих детей, если совсем ничего не останется? Прикажете им идти по миру с протянутой рукой?

— Так–так… Ты о матушке речь ведёшь? — спросил Махендра, привстав с кровати.

— Эх, несчастная моя доля, раз я вынуждена заикаться по этому поводу, — вздохнула Джаладбала.

— Значит, ты за тем пришла, чтобы на мать жаловаться?— уточнил Махендра.

— Я не жалуюсь, а просто довожу до вашего сведения то, что считаю нужным, чтобы потом не быть крайней. — Джаладбала разозлилась.

— Да ты в своём отчем доме ни одного горшка на печь не поставила, а смеешь рассуждать о хозяйстве заминдара! — недолго думая, Махендра поставил жену на место.

— А ваш родной дом превратился в постоялый двор, — язвительно заметила Джаладбала.

Махендра предпочёл не опускаться до пустой перебранки и промолчал, а утром встал и отправился к Парвати:

— Матушка, ну и невестку вы себе выбрали! Из–за неё у меня здесь всё из рук валится, так что уезжаю я в Калькутту.

— Почему, сынок? — удивилась Парвати.

— Она о вас неподобающе отзывается, а мне такая не нужна…

В течение нескольких дней Парвати пристально следила за Джаладбалой и, скрывая свои истинные эмоции, успокаивала сына, что не налюбуется на свою любимицу. Вскоре она вызвала невестку для разговора с глазу на глаз:

— Детка, что за недоразумение меж вами приключилось?

Джаладбала, и так перепуганная до смерти приготовлениями Махендры к отъезду в Калькутту, от вопроса свекрови расплакалась и стала каяться:

— Это я во всём виновата, матушка, кто только меня за язык тянул передавать ему сплетни служанок о ваших тратах!

Тут вся сложившаяся ситуация для Парвати окончательно прояснилась. Смутившись, она утёрла невестке слёзы:

— Ты совершенно права, доченька моя! Особого опыта в ведении хозяйства у меня нет, поэтому всё выходит как–то не так.

Парвати следом позвала Махендру и всё уладила:

— Сынок, тебе совсем не следует на неё злиться. Ты её муж, и, кроме твоего благополучия, невестку ничего не интересует. Это естественно, и очень даже правильно. Тебе повезло с ней.

Глава 28.

Чандрамукхи осторожно убрала руку Девдаса: — Не волнуйтесь, я не имею в виду вашу Парвати, — и снова замолчала.

— Долг превыше всего, а добродетель ли, порок ли — ерунда это всё, — выдержав паузу, сказал Девдас.

— Так–то оно так, — согласилась Чандрамукхи. — Но те, кто по–настоящему любит и знает, какое удовлетворение приносит искренняя любовь, вынуждены терпеть и избегать многих вещей, чтобы оградить свой дом от несчастий. Так вот, Девдас, куда я клоню... Я почти уверена, что Парвати никогда бы не смогла вас обмануть. Вы сами обманулись и, похоже, не в силах это понять даже сейчас, но в один прекрасный день вы убедитесь в моей правоте.

У Девдаса на глазах появились слёзы, и он почему–то почувствовал, что она права насчёт Парвати. Чандрамукхи

не стала успокаивать плачущего Девдаса, отметив про себя, что это не самое жалкое состояние, в котором он представал перед ней. Она знала его, как облупленного, и сегодня в очередной раз убедилась, что этот неординарный человек не может проявлять свою любовь обычными способами, но так же, как и все, мечтает о ней. Вряд ли он способен выражать свои чувства, а Парвати, по всей видимости, очень гордая, но правда состоит в том, что именно она припала к его ногам и первой призналась в своей любви. Чандрамукхи так увлеклась своими мыслями, что вдруг нечаянно проронила:

— По себе сужу, как сильно она тебя любит...

— Что ты сказала? — встрепенулся Девдас.

— Ничего. Я говорю, что не одна ваша внешность её подкупила. Вы, конечно, привлекательный, но не настолько, чтобы потерять голову. В вас есть внутренняя красота, которую не каждому дано увидеть, но, увидев её однажды, уже никто и никогда не отведёт глаз. — Чандрамукхи тяжело вздохнула. — Вашу красоту можно разглядеть, только полюбив вас. Кто на этой земле, достигнув такого блаженства, сможет от него отвернуться?

Некоторое время она пожирала глазами Девдаса молча, потом еле слышно прошептала:

— Эта незримая любовь оставляет на сердце рану, которая не прекращает кровоточить до самого погребального костра, пока не превратится в пепел.

— Зачем ты мне всё это говоришь теперь, Чандрамукхи? — Девдас растерялся.

Чандрамукхи сладко улыбнулась:

— Девдас! Очень тяжело признаваться в любви человеку, который тебя не любит. Но я это делаю не от своего имени, а от имени Парвати.

— Мне нужно идти, — засобирался Девдас.

— Побудьте ещё немного. Я вас настолько трезвого никогда ещё не видела, да и вот так держать вас за руку прежде в разговорах мне не доводилось. Какое наслаждение! — воскликнула Чандрамукхи и рассмеялась.

— Что здесь смешного? — удивился он.

— Просто вспомнила одну давнюю историю. Десять лет назад я так влюбилась, что даже убежала из дома, уверенная в том, что совершаю подвиг, иду на жертвы во имя любви, но потом из–за сущей безделицы между нами произошла ссора, после которой мы никогда больше не видели друг друга. Тогда я утешала себя мыслью о том, что он меня и не любил вовсе, иначе не пожалел бы для меня какое–то несчастное украшение. — Чандрамукхи улыбнулась от души ещё раз, но тут же сделалась серьезной. — Чёрт с ним, с украшением! В тот момент для меня было бы в диковинку узнать, что даже ради такой мелочи, как избавление от головной боли, захочется жизнью рисковать. Как далека я была от понимания тоски Ситы и Дамьянти, и в историю просветления Кришны не верила. Выходит, в этом мире нет ничего невозможного?

Девдас не нашёл, что ей на это ответить, посмотрел на неё отсутствующим взглядом и еле вымолвил:

— Я лучше пойду…

— Вы что, испугались? Посидите ещё хоть чуть–чуть, так хочется надолго сохранить в памяти ваши черты. Сегодня я сама себе противна, может быть, даже больше, чем вам. Ответьте мне напоследок, почему вы не женитесь?

После долгого молчания Девдас тяжело вздохнул и выдавил улыбку:

— Да надо бы, только душа не лежит.

— Лежит или не лежит, а жениться нужно. Может хоть, увидев лица детей, обретёте покой. А там, глядишь, и для меня выход найдётся: стану у вас служанкой и проведу остаток дней в радости.

— Хорошо, я тебя тогда непременно приглашу, — усмехнулся Девдас.

Чандрамукхи его иронию пропустила мимо ушей и продолжила в том же духе:

— До смерти хочется ещё один вопрос задать.

— Одним больше, одним меньше…

— Почему сегодня вы меня так долго слушаете?

— А что тебя не устраивает?

— Не знаю, просто это так необычно! Раньше вы на меня даже глаз не поднимали, пока не напьётесь до потери сознания.

Уходя от прямого ответа, Девдас тоскливо произнёс:

— Сейчас я не прикасаюсь к алкоголю. Ты же знаешь, у меня отец умер.

Чандрамукхи долго сверлила его скупым недоверчивым взглядом, и наконец спросила:

— Потом снова начнёте пить?

— Кто его знает...

Она сильно сжала его руки и хриплым голосом взмолилась:

— Если возможно, бросьте вы это. Не разрушайте своё здоровье, свою красоту!

Девдас резко подскочил:

— Ладно, я пошёл. Где бы ты ни оказалась — пришли мне весточку, а если вдруг почувствуешь нужду в чём–то — проси, не стесняйся.

Чандрамукхи, прощаясь с Девдасом, прикоснулась к его стопам:

— Благословите меня, это придаст мне силы жить дальше. Умоляю вас об одном: если, не дай бог, вам когда–нибудь понадобится сиделка, то обязательно призовите меня.

— Обещаю.

Девдас ушёл. Чандрамукхи соединила ладони и заплакала:

— Боже, позволь мне встретиться с ним ещё один раз...

Глава 27.

Как ни сдерживалась Чандрамукхи, слёзы у неё из глаз посыпались градом:

— Ни в коем случае! Такая работа мне не подходит, не хочу ни от кого быть зависимой. Никогда не трудилась, и впредь не буду надрываться, дабы не угробить раньше времени свою красоту.

— Оставаясь в городе, ты, возможно, вновь поддашься соблазну. В конце концов, натура людская непредсказуема. — Девдас скупо улыбнулся.

Лицо Чандрамукхи засияло от счастья:

— Совершенно верно, душа наша ненасытна, но я с уверенностью заявляю, что теперь мне это не грозит, хотя женщинам проявлять жадность иногда просто необходимо. Я сама избрала свой путь, зачем мне возвращаться? Меня никто не принуждал, я с радостью всё бросила, поэтому самой себе полностью доверяю.

— Но, Чандрамукхи, нельзя идти на поводу у своего сердца! Оно так непостоянно в своих желаниях, — покачал головой Девдас.

Чандрамукхи пододвинулась ближе и взяла его за руку. Девдас уставился на неё, как заворожённый, и на этот раз даже не одёрнулся от ненавистных прикосновений. С виноватым выражением она положила обе его руки к себе на колени:

— Девдас, не сердитесь на меня. Похоже, сегодня мы видимся в последний раз, поэтому снимите груз с моего сердца. — Чандрамукхи с большим трудом смогла оторваться от его лица. — Парвати

в самом деле сильно вас ранила?

— Зачем тебе это? — Девдас нахмурился.

Чандрамукхи собралась с силами и совершенно спокойным тоном произнесла:

— Что–то здесь не сходится. Я не скрываю, что мне очень горестно видеть вас глубоко несчастным. К тому же, всё остальное о вас мне давно известно. Будучи в опьянении, вы выкладывали всю свою подноготную, но, тем не менее, мне не верится, что Парвати вас обманула и бросила. Я даже склоняюсь к тому, что возможно вы сами себя обманули, своими же руками задушив всякую надежду. Девдас, я гораздо старше вас и многое повидала на своём веку, поэтому сужу с позиций собственного опыта: видимо, вы где–то допустили ошибку. Женщины зачастую считаются бесстыжими и легкомысленными, но совсем не заслуживают таких определений

. Удивительно то, что именно вы мужчины осуждаете их, и восхищаетесь ими тоже вы. О женщинах вы с лёгкостью можете говорить всё, что вам вздумается, но нам, несчастным, не даёте ни малейшего шанса оправдаться. Все наши слова остаются невысказанными. Даже если женщина что и скажет ненароком, то ей никто не поверит, её тонкий лепет потеряется на фоне мужского голоса, который следом будет воспринят всем миром как единственно верный. — Чандрамукхи перевела дух и продолжила: — Всю свою жизнь, не покладая рук, я пахала на ниве любви, но полюбила только сейчас. Эта любовь дорого мне обошлась, однако многому научила. Знаете, глубокое чувство это одно, а очарование внешним обликом – совсем другое. Между ними большая разница, и именно мужчины ещё больше её увеличивают. Вам требуется внешняя красота, а нам до этого никакого дела нет, мы на этом не так помешаны, как вы. Свою симпатию вы выказываете всевозможными способами, тогда как мы обычно бессловесны и нерешительны, нам стыдно лишний раз причинить вам неудобство. Даже если ваш внешний вид нам ненавистен, мы всё равно стесняемся признаться, что не любим вас. Так и начинается взаимное притворство, а когда через некоторое время мужчинам оно надоедает, они обвиняют женщин в предательстве. Тогда все вокруг слушают их и начинают им верить, а мы опять молчим. Как горестно на душе при этом, разве кто узнает? — Она долго вглядывалась в лицо притихшего Девдаса. — Иногда женщины проявляют к мужчине нечто вроде материнской заботы, думая про себя, что это и есть любовь. Они спокойно занимаются хозяйством, семьёй, искренне волнуются за вас в трудный час. Вас это сильно восхищает, из уст людей исходят сплошь благословения, но только до тех пор, пока женщина не сталкивается с настоящей любовью. И если далее, не дай бог, она по причине невыносимых внутренних терзаний выходит за рамки ей дозволенного, то вы в бешенстве именуете её порочной девкой...

Внезапно Девдас бросился к Чандрамукхи и зажал ей рот рукой:

— Как ты смеешь!

Глава 26.

Девдас всё понял и засмеялся:

— Но я здесь никого не заметил.

— Заметили бы, если бы я их не выставила вон!

— Они–то в чём провинились?

— Особо ни в чём. Просто мне и впрямь это всё разонравилось.

Девдас углубился в какие–то свои мысли, потом поинтересовался:

— С тех пор никто не приходит?

— Нет, с того самого дня, как вы появились, никто не переступал порог этого дома, разве что Чунилал изредка, да и о нём уж два месяца как ни слуху, ни духу.

Девдас развалился на кровати, помолчал–помолчал и подвёл итог:

— Выходит, Чандра, ты лавочку–то прикрыла?

— Почему прикрыла, просто обанкротилась.

Неожиданно его осенило:

— Интересно, где же ты теперь берёшь средства к существованию?

— Я же сказала, что продала все драгоценности.

— Много ль выручила?

— Не много, около девяти сотен. Я отдала их бакалейщику под проценты – вот и выходит по двадцать рупий в месяц.

— А раньше ты не могла жить на двадцать рупий?

— Я и сейчас не могу. На сегодняшний день задолжала за три месяца арендную плату за дом. Придётся продать ручные браслеты и уехать куда подальше.

— Куда же это?

— Трудно сказать, пока не решила. Куда–нибудь в такое место, где живут и на двадцать рупий, скорее всего, в деревню.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? Если тебе действительно ничего больше не нужно, зачем в долги влезла?

Чандрамукхи опустила голову и впервые в жизни стала подыскивать слова, почувствовав смущение.

— Почему замолчала? — рявкнул Девдас.

Чандрамукхи села с краю на кровать и начала объяснять:

— Не подумайте ничего плохого. Просто перед тем, как уехать, я не могла не повидать вас и тешила себя надеждой, что вы ещё хоть разок, но обязательно придёте. Сегодня эта встреча состоялась, и я завтра же начну собираться в дорогу, только вот куда, скажите на милость…

— Неужели ты торчала здесь только ради встречи со мною? Но почему? — удивился Девдас.

— Есть одна причина. Вы меня ненавидите, так ведь? Видимо, поэтому. Вы меня ненавидите, как никто другой. Помните вы или нет, но я помню прекрасно тот день, когда вы впервые пришли, и я впервые вас увидела. Мне уже тогда было известно, что вы сын богача. Однако не от жадности к деньгам я на вас обратила внимание, поскольку сюда много таких, как вы, хаживало, и в них я ничего особенного не замечала. А тут вы оболгали меня, осыпали проклятьями и, отвернувшись, швырнули напоследок в лицо какие–то деньги. Припоминаете?

Девдас притих, и Чандрамукхи продолжила:

— С того дня я на вас глаз положила, но вовсе не любовь, и даже не ненависть тому виной. Когда происходит что–то странное, это врезается в память навсегда. Так же и ваш визит запомнился мне, не смотря на то, что я была не в восторге и даже слегка напугана тем, что вдруг взглянула на вещи другими глазами. Затем со мною стали происходить невиданные доселе изменения, а вы запили, чего я терпеть не могу, вид пьяного человека меня раздражает. Вы же вызывали во мне симпатию и жалость. — Чандрамукхи коснулась земли у стоп Девдаса и подняла на него глаза, полные слёз. — Я отвратительна, но прошу вашего снисхождения.

Вы постоянно пренебрегали мною, порицали меня, но чем дальше отталкивали от себя, тем ближе к вам мне хотелось подобраться, и уже потом, когда вы засыпали... Впрочем, довольно об этом, иначе вы опять рассердитесь.

Девдас молчал, однако такие необычные признания тронули его до глубины души. Тем временем Чандрамукхи, пряча от него слёзы, завершила свой рассказ:

— Однажды вы намекнули, что я деградирую в отличие от той другой, которая страдает от несправедливости. Тотчас мною овладела ревность, и я окончательно вышла из игры.

— И как ты собираешься жить дальше? — Девдас встал.

— Я уже сказала вам.

— А если бы тот бакалейщик тебя обманул и слинял с твоими денежками?

Чандрамукхи даже бровью не повела и спокойно сказала:

— Я бы ничуть не удивилась. Случись такое, то у вас бы, наверно, милостыню попросила.

— Можешь просить, когда угодно, — недолго думал Девдас. — Но сейчас твоя задача бросить к чертям это место.

— Для этого понадобится некоторое время. Завтра же начну все приготовления, продам оба браслета, и дело с концом!

Девдас вытащил из кармана пять сотенных купюр, засунул их под подушку и задумчиво произнёс:

— Браслеты продавать нет необходимости, а с бакалейщиком этим разберись. Так и не надумала, куда поедешь? Небось, по святым местам?

— Девдас, для совершения паломничества во мне недостаточно веры. Мне бы только уехать из Калькутты как можно дальше и в каком–нибудь укромном месте встретить рассвет своей новой жизни.

— Наймёшься прислугой?

Глава 25.

После смерти отца Девдас оставался дома ещё около полугода. Жизнь его превратилась в сущий ад: он был не рад ничему и никак не мог обрести себя. Мысли о Парвати только усугубляли его страдания. День и ночь он витал в облаках, при этом постоянно получая шпильки от брата и невестки. Положение матери Девдаса тоже было незавидным. Без мужа она чувствовала себя несчастной и никому не нужной. Находиться в доме под пятой нового хозяина становилось для неё непосильной ношей, и с некоторых пор она часто изъявляла желание уехать в Каши (1). Единственное, что её останавливало, — неустроенность Девдаса. Сколько раз она умоляла сына исполнить её волю и жениться, однако, легко сказать, да трудно сделать: во–первых, еще не прошёл год со смерти отца, а во–вторых, подходящей кандидатуры не наблюдалось. В связи с этим мать иногда даже жалела о том, что в своё время не женила его на Парвати. Жили бы они сейчас, не тужили!

Как–то раз она не выдержала и позвала Девдаса:

— Сил моих больше нет! Хочу вырваться отсюда в Каши, хотя бы на несколько дней.

Девдас поддержал мать:

— Мне тоже так кажется. Вернётесь месяцев через пять–шесть, когда всё утрясётся.

— Тогда отвези меня туда, сынок. Женю тебя после годовщины смерти отца, а там можно и обратно на святую землю.

Девдас доставил мать в Каши, а сам уехал в Калькутту. Там он первым делом приложил все усилия, чтобы разыскать Чунилала, но того и след простыл. Возможно даже, что он переехал в другой город. Неожиданно Девдас вспомнил о Чандрамукхи и решил, без ложной скромности, что не мешало бы её разок навестить. Он так и сделал: нанял вечером конный экипаж и отправился к дому Чандрамукхи. Довольно долго он кричал и ломился в закрытую дверь, но ему никто не открывал. В конце концов, изнутри раздался женский голос:

— Здесь таких нет!

Девдас вышел на освещённое место рядом с колоннами и крикнул:

— Куда она уехала, вы хоть можете сказать?

Из открывшегося окна выглянула женщина, окинула его изучающим взглядом и спросила:

— Девдас, это вы?

— Он самый.

Женщина охнула и кинулась открывать дверь. Девдасу показался знакомым её голос, но от так и не смог его с уверенностью определить. И потом, было уже совсем темно. Он повторил свой вопрос:

— Вас не затруднит сообщить мне, куда уехала Чандрамукхи?

— Проходите в дом, я вам всё расскажу, — сказала она с улыбкой.

Девдас, узнав наконец, кто перед ним, опешил:

— Это ты?

— Да, я. У вас короткая память, Девдас.

Поднявшись наверх, он увидел, что на Чандрамукхи было только грязное, с чёрной каёмкой, дхоти (2) и всего два браслета на руках. Волосы её были убраны довольно небрежно.

— Неужели это ты? — Девдас в замешательстве даже предположил, что у Чандрамукхи проблемы со здоровьем. — Ты что, больна?

— Нет, я совершенно здорова, — засмеялась Чандрамукхи. — Садитесь, отдохните, как следует.

Девдас сел на кровать и огляделся вокруг: комната изменилась до неузнаваемости. Весь декор был убран, места от стола, шкафа и кресел пустовали. Из мебели осталась только кровать, на которой валялись далеко не свежие простыни. На стенах вместо картин виднелись шляпки гвоздей и разноцветные обрывки обоев. Там же висели остановившиеся часы, в окружении клочьев паутины. От находящейся в углу невзрачной лампы исходил тусклый свет. Такое убранство нагнало тоску на Девдаса. Он был скорее не удивлён, а подавлен:

— Чандра, как ты докатилась до такого убожества?

— И это вы называете убожеством? Да это подарок судьбы!

— Чандрамукхи прохладно улыбнулась.

Девдас ничего не понимал:

— Где твои драгоценности?

— Продала.

— А мебель?

— Тоже продала.

— И картины продала?

— Отдала их соседке из дома напротив.

Девдас с интересом уставился на неё, потом спросил:

— Чуни–бабу куда пропал?

— Откуда я знаю? Уже прошло почти два месяца, как мы немного повздорили, и, к счастью, он уехал, а куда — понятия не имею.

— Повздорили? — ещё сильнее удивился Девдас.

— Представьте, это иногда случается между людьми.

— Я не об этом, просто должна быть какая–то причина…

— Он был посредником, а я отказала ему от дома.

— Каким посредником?

— В сводничестве,

— смеясь, ответила Чандрамукхи. — Как бы вам объяснить? Он богачей сюда приводил, а я с этого имела по двести рупий в месяц, много драгоценностей и охрану у дверей. Теперь понимаете?

__________
(1) Каши. – Другие названия: Варанаси, Бенарес. Священное место для индуистов, куда совершается паломничество перед смертью, чтобы прервать цикл инкарнаций. Возможно, самый древний город на планете.

(2) Дхоти. – Кусок материи, наподобие сари, только обёрнутый вокруг тела иным способом.

Глава 24.

Парвати покачала головой и опустила глаза. Девдаса за душу взяла мысль о том, насколько бесконечно несчастной должна быть женщина, чтобы она вот так легко рассталась со своими драгоценностями. Он почувствовал невыносимую боль, но взял себя в руки и медленно произнёс:

— Ты ошибаешься, Паро! Я никому не дарил драгоценностей, потому что никого, кроме тебя, никогда не любил.

— Я так и думала, — у неё сжалось сердце, и она тяжело вздохнула.

Некоторое время оба молчали, потом Парвати взмолилась:

— Обещай, что больше никогда не притронешься к алкоголю.

— Нет, Паро, нет. Дело не в этом. Ты в свою очередь пообещаешь забыть меня навсегда?

Парвати промолчала.

Откуда–то снаружи звук горна возвестил о наступлении сумерек, и Девдас, выйдя из ступора, встал и выглянул в окно. На улице стало совсем темно, и он обратился к Парвати:

— Ты домой не собираешься? Уже поздно.

— Я никуда не спешу. Сначала обещание.

— Это выше моих сил. От этого так просто не избавишься.

— Главное захотеть, и ты сможешь.

— А ты сможешь сегодня ночью со мной бежать?

От этих слов у Парвати душа ушла в пятки, и она пролепетала:

— Это невозможно…

Обессилев, Девдас опустился на кровать:

— Уходи, Парвати.

Она направилась к выходу, но вместо того, чтобы выйти за дверь, лишь плотнее её прикрыла и загородила проход:

— Нет, сначала дождусь обещания от тебя.

Девдас встал и укоризненно заметил:

— Нехорошо таким вот способом вынуждать давать обещание. И потом, тебе от этого какая польза, Паро? Сегодня я дам клятву, а завтра не смогу её сдержать, что тогда? Шарлатаном меня будешь считать?

За разговором прошло еще некоторое время, и часы пробили девять. Девдас всполошился, не дождавшись никаких действий со стороны Парвати, и закричал на неё:

— Паро! Не упрямься, открывай дверь!

— Я никогда не сдвинусь с этого места, — спокойно заявила Парвати и легла у порога.

В комнате наступила полная тишина. Девдас погладил плачущую Парвати по голове.

— Дев, я больше не могу выносить эту муку, — всхлипнула она.

Девдас пододвинулся к ней ещё ближе и ласково прошептал:

— Почему ты это от меня скрывала?

— Я умру, Дев, если не смогу тебе ничем помочь. Моё последнее желание...

— У тебя на это ещё будет время, Паро. — Девдас вытер слёзы.

—Здесь ты никому не нужен, а я всегда приму тебя.

— Я приеду к тебе, и ты будешь обо мне заботиться?

— Именно об этом я мечтаю с детства. Бог мой, услышь мои молитвы! Ради этого я готова даже пожертвовать жизнью. Ты приедешь ко мне, Девдас?

— Хорошо, приеду, — заверил он её.

— Поклянись, что обратишься ко мне за помощью.

В темноте было незаметно, как Девдас коснулся земли у её стоп:

— Данное тебе обещание я никогда не забуду. Если забота обо мне утешит тебя, то даже будучи при смерти я приползу к тебе.

Глава 23.

Девдас понизил голос до шёпота:

— Я очень сильно скорблю по отцу, а как же иначе? Но вместе с тобой мне было бы гораздо легче пережить это горе. Каков по натуре Двидждас — от тебя не нужно скрывать, да и жёнушку его ты прекрасно знаешь. Теперь у меня осталась только мама. Скажи, Паро, что мне делать? Эх, если бы ты была рядом, я бы мог с тобой поделиться всем, чем угодно. Каких только бед со мной не приключилось, Паро, как это вообще возможно? Как же так?!

Паро уже рыдала в открытую.

— Ты плачешь. Не надо, брось! Эта душещипательная история заканчивается.

— Продолжай... Говори всё, что считаешь нужным, — Парвати смахнула слёзы.

— Зато ты, Паро, стала теперь примерной женой, — прохрипел Девдас.

Парвати прикусила язык и подумала: «Тут ты ошибаешься: цветок сроду не будет кланяться садовнику в ноги!»

— Паро, вот смотрю я на тебя, и меня смех разбирает: ещё вчера ты была маленькой девочкой, а сегодня стала такой взрослой! Ты теперь важная персона на хозяйстве! Даже дети у тебя взрослые, не говоря уже о муже! Дом — полная чаша, Паро!

Девдас явно посмеивался над Парвати, однако для неё самой Чоудхриджи также служил объектом для шуток, и даже в такой напряжённый момент одно только упоминание о муже вызвало у неё улыбку.

— Мне нужно с тобой посоветоваться кое о чём, — эмоций на его лице осталось не больше, чем у каменного истукана.

— О чём же?

— Есть ли у тебя на примете какая–нибудь девушка?

— Девушка? На что она тебе сдалась? — у Парвати застрял ком в горле.

— Как ты понимаешь, чтобы жениться... Мне тоже хочется обладать кем–то.

— Небось, тебе красавицу подавай? — съязвила она.

— Чтоб на тебя была похожа.

— Да к тому же спокойного нрава?

— Нет, нет, мне такая не подойдёт. Мне нужна боевая жена, вроде тебя, чтобы спуску мне не давала.

Парвати задумалась. Ей хотелось броситься к нему со словами: "Дев! Никто с тобой не справится. Для этого тебя любить нужно, по крайней мере, так, как я!" Но вместо этого она сказала:

— На мне дурной глаз. Есть много других девушек, которые сочтут за честь скрасить твою жизнь.

— Тогда почему бы тебе не подыскать для меня одну из таких? — на лице Девдаса появилась озорная улыбка.

— Ты в самом деле решил жениться?

— Тебе–то что?

Он не мог откровенно признаться, что ни за что в жизни, ни на какую другую девушку даже не взглянет.

— Можно тебя спросить, Дев?

— Да, спрашивай!

— Ты зачем пьянствуешь, и где ты этому научился?

Девдас улыбаться перестал:

— Разве подобным вещам нужно где–то обучаться?

— Я имею в виду, где ты тренировался?

— Тебе кто сказал? Дхарамдаса наслушалась?

— Кто бы то ни был, не всё ли равно? Так это правда?

— Есть немного, — честно ответил Девдас.

Теперь Парвати всё стало ясно, но всё же она не удержалась:

— А дорогие украшения зачем раздариваешь?

— Пока еще никому не дарил, а всего лишь заказал изготовить. Ты примешь их от меня? — у Девдас загорелись глаза.

— Приноси! Как видишь, на мне нет ни единого браслета. — Парвати протянула вперед руку.

— Чоудхриджи не вешает?

— Вешает, почему же, только я их все отдала его дочери.

— Выходит, они для тебя не такие уж и ценные…

Глава 22.

Завершилась поминальная церемония, на подробное описание которой тратить время особой нужды нет. На следующий день после проведения прощальных ритуалов Парвати отозвала Дхарамдаса в сторонку и всучила ему золотое ожерелье:

— Дхарамдас, это для твоей дочери.

Дхарамдас окинул её влажным, полным грусти взглядом:

— Давно тебя не видел. У тебя, говорят, всё наладилось?

— Да, лучше не куда. Как твои детки?

— Они в добром здравии.

— А ты?

— Неважно, доченька, замаялся я. Хозяин умер, теперь мне пора и честь знать, — глубоко вздохнул Дхарамдас. Развить мысль Парвати ему не позволила. В конце концов она ему украшение не для того дала, чтобы выслушивать его стенания. Прервав его на полуслове, она возмутилась:

— Что ты такое говоришь, Дхарамдас? Если тебя не будет, то кто позаботится о Девдасе?

— Это пока он был маленький, я о нём заботился. А теперь, Паро... Глаза бы мои на него не глядели, — буркнул Дхарамдас.

Парвати подошла к нему ближе и задумчиво проговорила:

— Ты мне можешь ответить на один вопрос?

— Конечно могу, дочка.

— Хорошо, тогда скажи, только честно: чем сейчас занимается Дев?

— Действует мне на нервы, чем же ещё?

— Меня интересуют подробности.

— Какие уж тут подробности! Разве об этом говорят вслух! После того, как хозяин покинул этот мир, состояние Девдаса тает на глазах. На мой взгляд, дела его совсем плохи. — Дхарамдас ударил себя кулаком по лбу.

Парвати изменилась в лице, услыхав такие вещи, и с горечью в голосе потребовала от Дхарамдаса объяснений. Раньше она не верила, когда Манорма в письмах упоминала вскользь что–то подобное о Девдасе.

Дхарамдас покачал головой и принялся выкладывать:

— Он уже не ест, не пьёт, практически не спит, и днем и ночью только в бутылку заглядывает. Одно пьянство на уме. Неделями неизвестно где пропадает, не давая о себе знать, и денег на ветер пускает немеренно! Люди говорят, разбрасывается какими–то драгоценностями, цена которым не одна тысяча рупий.

Парвати затряслась всем телом:

— Неужели это правда, Дхарамдас?

— Надеюсь, он хоть тебя послушает и избавится от этих гадких привычек. Хоть разок остуди его пыл, в самом деле, да направь на путь истинный. А как он плохо стал выглядеть! До каких пор это может продолжаться? Так он долго не протянет, а я даже не могу поделиться этим ни с кем из домашних.

Выдержав паузу, Дхарамдас горестно выпалил:

— Порой даже подумываю, Парвати, грех над собою совершить. Продолжать так жить никакого желания нет…

Она ушла, не дослушав его до конца.

Как только Парвати услышала о смерти Нарайана–бабу, то, разумеется, от своих родственников сбежала, чтобы разделить с Девдасом его горе. А тут её ждала совсем другая история, от которой у нее голова шла кругом. Ей стало казаться, что будь она рядом, Девдас не дошёл бы до такого состояния, и она винила в первую очередь себя за то, что своими собственными руками отрубила сук, на котором сидела. Только сейчас она осознала, до чего докатился её Дев. В то время, когда он находится буквально на грани жизни и смерти, она занята обустройством какого–то чужого хозяйства и помогает совершенно посторонним людям! Но теперь, потерпев поражение, когда её дом превратился в руины ещё в процессе строительства, Парвати твёрдо решила либо вытащить Девдаса из болота, либо покорно пойти ко дну вместе с ним.

Был поздний вечер. Парвати вошла в комнату Девдаса и застала его на диване, склонившегося над разбросанными счетами. Заметив её, он поднял голову и улыбнулся. Она опустилась прямо на пол рядом с ним. Девдас выглядел несчастным, но умиротворённым.

— Я не испорчу твою репутацию? — усмехнулся он.

Парвати на него сверкнула округлившимися глазами, но быстро опустила взгляд. Видно было, что она не торопится бередить старую рану и выплёскивать наружу потаённые мысли. Как озвучить то, что похоронено в сердце навечно? Парвати долго готовилась к этому разговору, но все слова вдруг вылетели у неё из головы. Девдас засмеялся:

— Я понимаю, что с тобой происходит, Паро. Ты чувствуешь свою вину, не так ли?

Парвати не проронила ни слова. Девдас рассуждал дальше:

— Паро, по сути, чего здесь стыдиться? Ну, встретились двое друживших по детству людей! Ну, подумаешь, ты сгоряча чего–то там наговорила, а я зачем–то тебе на лбу шрам оставил!

Произнесённые слова вовсе не таили в себе ни сарказма, ни издевательства, но Парвати взорвалась от негодования и выложила всё, что было у неё на душе:

— Этот шрам поддерживает во мне жизнь, Дев, и служит единственным напоминанием о том, что ты меня когда–то любил! Ты соблаговолил таким своеобразным способом поставить жирную точку в конце нашей повести. Какой сущий пустяк! Всего лишь символ любви.

— Паро!

— Что такое? — Парвати сняла с лица покрывало.

— Ты на меня всё так же злишься, и я на тебя тоже, эх, как зол...

Глава 21.

Отправив в последний путь заминдара Нарайана Мукерджи, оба брата – Девдас и Двидждас – вместе с другими деревенскими жителями вернулись в дом. Двидждас вёл себя как ненормальный и не переставал плакать, а толпа соседей пыталась его успокоить. Девдас же стоял совершенно спокойно, подпирая колонну. Как с глаз его не упало ни слезинки, так и с уст его не слетело ни словечка. Никто его не успокаивал, и никто ему не соболезновал. Мадхусоджан Гхош было подошёл к нему со словами: «Брат, если судьба...», но Девдас показал пальцем в сторону Двидждаса: «Вам туда». Гхош, причитая: "Да, у него такое большое горе...", удалился. После этого никто к Девдасу не приближался.

Во второй половине дня, когда подошедшие женщины окружили мать Девдаса, он тоже присел рядом. Там же находилась и бабушка Парвати. Она обратилась дрожащим голосом к убитой горем вдове:

— Посмотри, Девдас пришёл.

— Мама! — позвал Девдас.

— Сыночек, — она взглянула на него, и из её глаз в три ручья потекли слёзы. Все женщины, убитые горем, тоже заголосили. Девдас, скрывая выражение лица, просидел некоторое время у ног матери. Затем, медленно поднявшись, ушёл в комнату покойного отца. В его воспалённых глазах слёз не было, но внешний вид был настолько ужасен, что страшно было смотреть: на лбу выступили вены, волосы торчали в разные стороны, а светлая кожа на лице приобрела землистый оттенок. Долгое безрадостное пребывание в суетной Калькутте в сочетании с потерей отца привели к тому, что он весь настолько высох, что его невозможно было узнать.

Спустя некоторое время, мать Парвати, разыскивая его, зашла в комнату и окликнула:

— Девдас!

— Да, тётушка...

— Сынок, что же теперь будет?

— Тётушка, что я натворил? — уставился на неё Девдас.

Она замолчала, хотя прекрасно знала, что же именно он натворил. Она схватила его и обняла. Положив голову ей на грудь, Девдас заплакал.

Все печальные дни когда–то заканчиваются. И новый день наступил: плач и крики утихли, Двидждас пришёл в себя, да и мать его тоже успокоилась и занялась домашней работой. Она, изредка смахивая слезу, целый день чем–то занималась. Пару дней спустя, Двидждас позвал Девдаса:

— Дев, сколько нужно потратить на поминальные обряды по отцу?

— Сколько сам считаешь нужным, — ответил Девдас, смотря на старшего брата.

— Дальше так дело не пойдёт. Ты уже взрослый, и теперь твоё мнение тоже нужно учитывать.

— Сколько денег в наличии?

— На счете у отца полтора лакха (1) рупий. Мне кажется, нужно потратить десять тысяч.

— Из них мне сколько причитается?

Двидждас прикинул и сказал:

— Тебе достанется половина денег. На твою долю семьдесят тысяч и на мою долю столько же остаётся.

— Мама что получит?

— Мама остаётся хозяйкой дома, а мы позаботимся обо всех её расходах. Да и получи она наличные, что станет с ними делать?

Немного подумав, Девдас рассудил:

— Мне кажется, что ты из своей доли потрать пять тысяч, а двадцать пять тысяч — из моей, потом из моих оставшихся пятидесяти тысяч двадцать пять я возьму, а оставшиеся двадцать пять положим маме на счёт. Как ты думаешь?

Сначала Двидждас слегка засомневался, затем пересчитал и согласился:

— Это правильно. Ты же знаешь: у меня дети. Такая большая семья! Их ещё женить надо! Весь груз на моих плечах, такие траты предстоят! Поэтому с твоими словами нельзя не согласиться. — Потом, после недолгих колебаний, он предложил: — Почему бы нам это письменно не оформить?

— Хорошо, но разве что... потом...

— Так уж и быть, я сам всё подготовлю.

Девдас в тот же день подписал все бумаги.

На следующий день Девдас, поднимаясь по лестнице, увидел идущую навстречу Парвати и остановился. Она посмотрела в его сторону, как будто не узнавая его. Девдас, подошёл ближе и любезно спросил:

— Парвати, когда ты приехала?

Разговор ни к чему не обязывал. Парвати, опустив голову, ответила:

— Сегодня утром.

— Давно не виделись. Как поживаешь?

Парвати неопределённо покачала головой.

— Чоудхриджи как? Здоровы ли дети?

— Да, всё хорошо.

Парвати мельком взглянула на него. Она хотела спросить, как у него дела, чем он занимается, но не смогла. Ей теперь казалось немного странным задавать такие вопросы.

— Пробудешь здесь некоторое время, не так ли?

— Да.

— Вот и хорошо, — сказал Девдас и ушёл.

__________

(1) Лакх. — Сто тысяч.

Глава 20.

Словно безумный, Девдас три дня слонялся по улицам. Когда Дхарамдас один раз попробовал поговорить с ним, глаза Девдаса угрожающе налились кровью. Наблюдая за этим, Чунилал также не решался ничего сказать. Дхарамдас не мог сдержать слёз и, всхлипывая, спросил:

— Чуни−бабу, что с ним случилось?

— А что c ним не так?

С таким же успехом Чунилал мог бы спросить дорогу у слепого, поскольку о недавней душевной травме Девдаса ещё никто не знал.

— Чуни−бабу, может быть, вам удастся убедить Девдаса вернуться домой? — рыдал Дхарамдас. — Если он бросил учёбу, тогда зачем здесь оставаться?

Чунилал призадумался.

Спустя несколько дней, когда, как обычно — ближе к вечеру —Чунилал был готов к выходу, появился Девдас и схватил его за руку:

— Ты опять туда собрался, Чуни?

— Да... Но если хочешь — не пойду, — слегка неуверенно начал Чунилал.

— Нет, я тебя не останавливаю, просто скажи: ты туда направляешься с какой–то определённой целью?

— С какой ещё целью? Просто иду, чтобы скоротать вечер, — ответил Чунилал.

— Быстро ли там летит время? Мне нечем себя занять, посоветуй, как мне... лучше всего забыться?

Чунилал смотрел на Девдаса, будто пытаясь прочесть недосказанное на его лице:

— Что с тобой стряслось? Девдас... Выкладывай всё, как есть.

— Что со мной... Ничего.

— Значит, не расскажешь?

— Чуни, о чём? — вздохнул Девдас. — Теперь уже и рассказывать не о чем, всё кончено.

Чунилал потупил взор:

— Девдас, можешь оказать мне услугу?

— Услугу?

— Тебе нужно побывать там ещё хотя бы раз. Я обещал.

— Там, где были недавно?

— Да.

— Я больше туда не пойду.

— Но я могу сделать так, что ты полюбишь это место.

Девдас надолго ушёл в себя, потом тихо произнёс:

— Ладно, давай сходим.

Подтолкнув Девдаса своей просьбой ещё на один шаг ближе к пропасти, Чунилал спокойно ушёл.

Девдас, весь в себе, в комнате Чандрамукхи пил вино. Увидев его в таком состоянии, она занервничала и осуждающе сказала:

— Не пейте больше.

Опустив бокал с вином, Девдас спросил:

— Почему?

— В последние дни вы стали много пить. Это опасно для жизни.

— Как безнравственно запрещать пить тому, кому пить жизненно необходимо.

Чандрамукхи доводилось не раз слышать подобные речи. Порой от безысходности ей хотелось до крови биться головой о стену. В её сердце возникло глубокое чувство к Девдасу.

Девдас отбросил бокал, разбив его о ножку дивана, и откинулся на гору подушек:

— Я здесь сижу только потому, что у меня просто нет сил подняться.

Затем, заплетаясь, пробормотал:

— Я смотрю на тебя без чувств, но я всё же нахожусь в сознании, Чандрамукхи, поэтому кое–какие эмоции ещё остались: отвращение к тебе, например. Даже прикасаться к тебе не хочу...

Вытирая слёзы, Чандрамукхи заметила:

— Девдас, многие из тех, что приходят сюда, в сторону алкоголя даже не смотрят.

Девдас злобно сверкнул глазами и подскочил, неистово размахивая руками:

— Говоришь, даже не смотрят? Эх, мне бы пистолет! Перестрелял бы их за то, что такой чудный напиток не почитают. Это они — величайшие грешники. Даже бог не дарует им прощения, а ко мне он милостив.

На некоторое время он затих, утонув в своих мыслях, но ненадолго:

— Если когда–нибудь брошу пить, что вряд ли, то будь уверена: сюда я не буду ходить. Мой путь предопределён, а с остальными что будет?.. Я не знаю, Чандрамукхи, не знаю. — Затем, немного помолчав, продолжил. — Не ведаешь ты, какое горе привело меня к пьянству. Ты сопровождаешь мою печаль, поэтому... останешься со мною... на веки вечные. — Девдас уткнулся лицом в подушки. Чандрамукхи быстро подошла и перевернула его. Девдас оттолкнул её:

— Не прикасайся ко мне! Я пока… в сознании. Ты даже не догадываешься, Чандрамукхи, как я презираю таких, как ты! Я ненавидел тебя и всегда буду ненавидеть. Но, не смотря на это, я буду сюда приходить, садиться рядом и говорить с тобой. Кроме этого, другого пути нет. Сможешь ли ты это понять, Чандрамукхи... Эх... Оставь... Разве есть на свете место лучше? — Замолчав, Девдас посмотрел ей в лицо и увидел в нём лишь тоску. — Надо же, какая спокойная! Женщину сколько не поноси — даже не огрызнётся, всё до последнего стерпит. Но ты всех превзошла!

Девдас сложил руки и лёг, тихо рассуждая:

— Чандрамукхи говорит, что любит меня, но я этого не хочу... не хочу... не хочу... Это всё есть суть сплошной обман. Обыкновенный театр, на котором можно сколотить состояние. Лицо намажут и становятся кто вором, разбойником, нищим, а кто королём с королевой. И давай играть любовь! Слова красивые произносят, и всё выглядит так убедительно, как взаправду. Чандрамукхи тоже передо мною комедию ломает. Я смотрю на неё, а вспоминаю о другой. Куда она подевалась, и до чего я докатился… Готова пьеса, можно ставить! Об одном пьянице... Впрочем... будь, что будет! От этих тирад никому не легче. Нет ни желаний, ни надежд, ни доверия. Помощи тоже ждать не от кого. Эх... чего уж там...

Девдас повернулся на другой бок и всё повторял что–то, что Чандрамукхи никак не могла разобрать. Через несколько мгновений его объял сон, но она осталась рядом. Намочив в воде уголок сари, она протерла ему лицо, поменяла мокрые подушки и, взяв веер, долго ещё так сидела. Пробило час ночи. Она погасила лампу и, закрыв дверь, ушла в другую комнату.