Глава 28.

Чандрамукхи осторожно убрала руку Девдаса: — Не волнуйтесь, я не имею в виду вашу Парвати, — и снова замолчала.

— Долг превыше всего, а добродетель ли, порок ли — ерунда это всё, — выдержав паузу, сказал Девдас.

— Так–то оно так, — согласилась Чандрамукхи. — Но те, кто по–настоящему любит и знает, какое удовлетворение приносит искренняя любовь, вынуждены терпеть и избегать многих вещей, чтобы оградить свой дом от несчастий. Так вот, Девдас, куда я клоню... Я почти уверена, что Парвати никогда бы не смогла вас обмануть. Вы сами обманулись и, похоже, не в силах это понять даже сейчас, но в один прекрасный день вы убедитесь в моей правоте.

У Девдаса на глазах появились слёзы, и он почему–то почувствовал, что она права насчёт Парвати. Чандрамукхи

не стала успокаивать плачущего Девдаса, отметив про себя, что это не самое жалкое состояние, в котором он представал перед ней. Она знала его, как облупленного, и сегодня в очередной раз убедилась, что этот неординарный человек не может проявлять свою любовь обычными способами, но так же, как и все, мечтает о ней. Вряд ли он способен выражать свои чувства, а Парвати, по всей видимости, очень гордая, но правда состоит в том, что именно она припала к его ногам и первой призналась в своей любви. Чандрамукхи так увлеклась своими мыслями, что вдруг нечаянно проронила:

— По себе сужу, как сильно она тебя любит...

— Что ты сказала? — встрепенулся Девдас.

— Ничего. Я говорю, что не одна ваша внешность её подкупила. Вы, конечно, привлекательный, но не настолько, чтобы потерять голову. В вас есть внутренняя красота, которую не каждому дано увидеть, но, увидев её однажды, уже никто и никогда не отведёт глаз. — Чандрамукхи тяжело вздохнула. — Вашу красоту можно разглядеть, только полюбив вас. Кто на этой земле, достигнув такого блаженства, сможет от него отвернуться?

Некоторое время она пожирала глазами Девдаса молча, потом еле слышно прошептала:

— Эта незримая любовь оставляет на сердце рану, которая не прекращает кровоточить до самого погребального костра, пока не превратится в пепел.

— Зачем ты мне всё это говоришь теперь, Чандрамукхи? — Девдас растерялся.

Чандрамукхи сладко улыбнулась:

— Девдас! Очень тяжело признаваться в любви человеку, который тебя не любит. Но я это делаю не от своего имени, а от имени Парвати.

— Мне нужно идти, — засобирался Девдас.

— Побудьте ещё немного. Я вас настолько трезвого никогда ещё не видела, да и вот так держать вас за руку прежде в разговорах мне не доводилось. Какое наслаждение! — воскликнула Чандрамукхи и рассмеялась.

— Что здесь смешного? — удивился он.

— Просто вспомнила одну давнюю историю. Десять лет назад я так влюбилась, что даже убежала из дома, уверенная в том, что совершаю подвиг, иду на жертвы во имя любви, но потом из–за сущей безделицы между нами произошла ссора, после которой мы никогда больше не видели друг друга. Тогда я утешала себя мыслью о том, что он меня и не любил вовсе, иначе не пожалел бы для меня какое–то несчастное украшение. — Чандрамукхи улыбнулась от души ещё раз, но тут же сделалась серьезной. — Чёрт с ним, с украшением! В тот момент для меня было бы в диковинку узнать, что даже ради такой мелочи, как избавление от головной боли, захочется жизнью рисковать. Как далека я была от понимания тоски Ситы и Дамьянти, и в историю просветления Кришны не верила. Выходит, в этом мире нет ничего невозможного?

Девдас не нашёл, что ей на это ответить, посмотрел на неё отсутствующим взглядом и еле вымолвил:

— Я лучше пойду…

— Вы что, испугались? Посидите ещё хоть чуть–чуть, так хочется надолго сохранить в памяти ваши черты. Сегодня я сама себе противна, может быть, даже больше, чем вам. Ответьте мне напоследок, почему вы не женитесь?

После долгого молчания Девдас тяжело вздохнул и выдавил улыбку:

— Да надо бы, только душа не лежит.

— Лежит или не лежит, а жениться нужно. Может хоть, увидев лица детей, обретёте покой. А там, глядишь, и для меня выход найдётся: стану у вас служанкой и проведу остаток дней в радости.

— Хорошо, я тебя тогда непременно приглашу, — усмехнулся Девдас.

Чандрамукхи его иронию пропустила мимо ушей и продолжила в том же духе:

— До смерти хочется ещё один вопрос задать.

— Одним больше, одним меньше…

— Почему сегодня вы меня так долго слушаете?

— А что тебя не устраивает?

— Не знаю, просто это так необычно! Раньше вы на меня даже глаз не поднимали, пока не напьётесь до потери сознания.

Уходя от прямого ответа, Девдас тоскливо произнёс:

— Сейчас я не прикасаюсь к алкоголю. Ты же знаешь, у меня отец умер.

Чандрамукхи долго сверлила его скупым недоверчивым взглядом, и наконец спросила:

— Потом снова начнёте пить?

— Кто его знает...

Она сильно сжала его руки и хриплым голосом взмолилась:

— Если возможно, бросьте вы это. Не разрушайте своё здоровье, свою красоту!

Девдас резко подскочил:

— Ладно, я пошёл. Где бы ты ни оказалась — пришли мне весточку, а если вдруг почувствуешь нужду в чём–то — проси, не стесняйся.

Чандрамукхи, прощаясь с Девдасом, прикоснулась к его стопам:

— Благословите меня, это придаст мне силы жить дальше. Умоляю вас об одном: если, не дай бог, вам когда–нибудь понадобится сиделка, то обязательно призовите меня.

— Обещаю.

Девдас ушёл. Чандрамукхи соединила ладони и заплакала:

— Боже, позволь мне встретиться с ним ещё один раз...

Глава 27.

Как ни сдерживалась Чандрамукхи, слёзы у неё из глаз посыпались градом:

— Ни в коем случае! Такая работа мне не подходит, не хочу ни от кого быть зависимой. Никогда не трудилась, и впредь не буду надрываться, дабы не угробить раньше времени свою красоту.

— Оставаясь в городе, ты, возможно, вновь поддашься соблазну. В конце концов, натура людская непредсказуема. — Девдас скупо улыбнулся.

Лицо Чандрамукхи засияло от счастья:

— Совершенно верно, душа наша ненасытна, но я с уверенностью заявляю, что теперь мне это не грозит, хотя женщинам проявлять жадность иногда просто необходимо. Я сама избрала свой путь, зачем мне возвращаться? Меня никто не принуждал, я с радостью всё бросила, поэтому самой себе полностью доверяю.

— Но, Чандрамукхи, нельзя идти на поводу у своего сердца! Оно так непостоянно в своих желаниях, — покачал головой Девдас.

Чандрамукхи пододвинулась ближе и взяла его за руку. Девдас уставился на неё, как заворожённый, и на этот раз даже не одёрнулся от ненавистных прикосновений. С виноватым выражением она положила обе его руки к себе на колени:

— Девдас, не сердитесь на меня. Похоже, сегодня мы видимся в последний раз, поэтому снимите груз с моего сердца. — Чандрамукхи с большим трудом смогла оторваться от его лица. — Парвати

в самом деле сильно вас ранила?

— Зачем тебе это? — Девдас нахмурился.

Чандрамукхи собралась с силами и совершенно спокойным тоном произнесла:

— Что–то здесь не сходится. Я не скрываю, что мне очень горестно видеть вас глубоко несчастным. К тому же, всё остальное о вас мне давно известно. Будучи в опьянении, вы выкладывали всю свою подноготную, но, тем не менее, мне не верится, что Парвати вас обманула и бросила. Я даже склоняюсь к тому, что возможно вы сами себя обманули, своими же руками задушив всякую надежду. Девдас, я гораздо старше вас и многое повидала на своём веку, поэтому сужу с позиций собственного опыта: видимо, вы где–то допустили ошибку. Женщины зачастую считаются бесстыжими и легкомысленными, но совсем не заслуживают таких определений

. Удивительно то, что именно вы мужчины осуждаете их, и восхищаетесь ими тоже вы. О женщинах вы с лёгкостью можете говорить всё, что вам вздумается, но нам, несчастным, не даёте ни малейшего шанса оправдаться. Все наши слова остаются невысказанными. Даже если женщина что и скажет ненароком, то ей никто не поверит, её тонкий лепет потеряется на фоне мужского голоса, который следом будет воспринят всем миром как единственно верный. — Чандрамукхи перевела дух и продолжила: — Всю свою жизнь, не покладая рук, я пахала на ниве любви, но полюбила только сейчас. Эта любовь дорого мне обошлась, однако многому научила. Знаете, глубокое чувство это одно, а очарование внешним обликом – совсем другое. Между ними большая разница, и именно мужчины ещё больше её увеличивают. Вам требуется внешняя красота, а нам до этого никакого дела нет, мы на этом не так помешаны, как вы. Свою симпатию вы выказываете всевозможными способами, тогда как мы обычно бессловесны и нерешительны, нам стыдно лишний раз причинить вам неудобство. Даже если ваш внешний вид нам ненавистен, мы всё равно стесняемся признаться, что не любим вас. Так и начинается взаимное притворство, а когда через некоторое время мужчинам оно надоедает, они обвиняют женщин в предательстве. Тогда все вокруг слушают их и начинают им верить, а мы опять молчим. Как горестно на душе при этом, разве кто узнает? — Она долго вглядывалась в лицо притихшего Девдаса. — Иногда женщины проявляют к мужчине нечто вроде материнской заботы, думая про себя, что это и есть любовь. Они спокойно занимаются хозяйством, семьёй, искренне волнуются за вас в трудный час. Вас это сильно восхищает, из уст людей исходят сплошь благословения, но только до тех пор, пока женщина не сталкивается с настоящей любовью. И если далее, не дай бог, она по причине невыносимых внутренних терзаний выходит за рамки ей дозволенного, то вы в бешенстве именуете её порочной девкой...

Внезапно Девдас бросился к Чандрамукхи и зажал ей рот рукой:

— Как ты смеешь!

Глава 26.

Девдас всё понял и засмеялся:

— Но я здесь никого не заметил.

— Заметили бы, если бы я их не выставила вон!

— Они–то в чём провинились?

— Особо ни в чём. Просто мне и впрямь это всё разонравилось.

Девдас углубился в какие–то свои мысли, потом поинтересовался:

— С тех пор никто не приходит?

— Нет, с того самого дня, как вы появились, никто не переступал порог этого дома, разве что Чунилал изредка, да и о нём уж два месяца как ни слуху, ни духу.

Девдас развалился на кровати, помолчал–помолчал и подвёл итог:

— Выходит, Чандра, ты лавочку–то прикрыла?

— Почему прикрыла, просто обанкротилась.

Неожиданно его осенило:

— Интересно, где же ты теперь берёшь средства к существованию?

— Я же сказала, что продала все драгоценности.

— Много ль выручила?

— Не много, около девяти сотен. Я отдала их бакалейщику под проценты – вот и выходит по двадцать рупий в месяц.

— А раньше ты не могла жить на двадцать рупий?

— Я и сейчас не могу. На сегодняшний день задолжала за три месяца арендную плату за дом. Придётся продать ручные браслеты и уехать куда подальше.

— Куда же это?

— Трудно сказать, пока не решила. Куда–нибудь в такое место, где живут и на двадцать рупий, скорее всего, в деревню.

— Тогда почему ты всё ещё здесь? Если тебе действительно ничего больше не нужно, зачем в долги влезла?

Чандрамукхи опустила голову и впервые в жизни стала подыскивать слова, почувствовав смущение.

— Почему замолчала? — рявкнул Девдас.

Чандрамукхи села с краю на кровать и начала объяснять:

— Не подумайте ничего плохого. Просто перед тем, как уехать, я не могла не повидать вас и тешила себя надеждой, что вы ещё хоть разок, но обязательно придёте. Сегодня эта встреча состоялась, и я завтра же начну собираться в дорогу, только вот куда, скажите на милость…

— Неужели ты торчала здесь только ради встречи со мною? Но почему? — удивился Девдас.

— Есть одна причина. Вы меня ненавидите, так ведь? Видимо, поэтому. Вы меня ненавидите, как никто другой. Помните вы или нет, но я помню прекрасно тот день, когда вы впервые пришли, и я впервые вас увидела. Мне уже тогда было известно, что вы сын богача. Однако не от жадности к деньгам я на вас обратила внимание, поскольку сюда много таких, как вы, хаживало, и в них я ничего особенного не замечала. А тут вы оболгали меня, осыпали проклятьями и, отвернувшись, швырнули напоследок в лицо какие–то деньги. Припоминаете?

Девдас притих, и Чандрамукхи продолжила:

— С того дня я на вас глаз положила, но вовсе не любовь, и даже не ненависть тому виной. Когда происходит что–то странное, это врезается в память навсегда. Так же и ваш визит запомнился мне, не смотря на то, что я была не в восторге и даже слегка напугана тем, что вдруг взглянула на вещи другими глазами. Затем со мною стали происходить невиданные доселе изменения, а вы запили, чего я терпеть не могу, вид пьяного человека меня раздражает. Вы же вызывали во мне симпатию и жалость. — Чандрамукхи коснулась земли у стоп Девдаса и подняла на него глаза, полные слёз. — Я отвратительна, но прошу вашего снисхождения.

Вы постоянно пренебрегали мною, порицали меня, но чем дальше отталкивали от себя, тем ближе к вам мне хотелось подобраться, и уже потом, когда вы засыпали... Впрочем, довольно об этом, иначе вы опять рассердитесь.

Девдас молчал, однако такие необычные признания тронули его до глубины души. Тем временем Чандрамукхи, пряча от него слёзы, завершила свой рассказ:

— Однажды вы намекнули, что я деградирую в отличие от той другой, которая страдает от несправедливости. Тотчас мною овладела ревность, и я окончательно вышла из игры.

— И как ты собираешься жить дальше? — Девдас встал.

— Я уже сказала вам.

— А если бы тот бакалейщик тебя обманул и слинял с твоими денежками?

Чандрамукхи даже бровью не повела и спокойно сказала:

— Я бы ничуть не удивилась. Случись такое, то у вас бы, наверно, милостыню попросила.

— Можешь просить, когда угодно, — недолго думал Девдас. — Но сейчас твоя задача бросить к чертям это место.

— Для этого понадобится некоторое время. Завтра же начну все приготовления, продам оба браслета, и дело с концом!

Девдас вытащил из кармана пять сотенных купюр, засунул их под подушку и задумчиво произнёс:

— Браслеты продавать нет необходимости, а с бакалейщиком этим разберись. Так и не надумала, куда поедешь? Небось, по святым местам?

— Девдас, для совершения паломничества во мне недостаточно веры. Мне бы только уехать из Калькутты как можно дальше и в каком–нибудь укромном месте встретить рассвет своей новой жизни.

— Наймёшься прислугой?

Глава 25.

После смерти отца Девдас оставался дома ещё около полугода. Жизнь его превратилась в сущий ад: он был не рад ничему и никак не мог обрести себя. Мысли о Парвати только усугубляли его страдания. День и ночь он витал в облаках, при этом постоянно получая шпильки от брата и невестки. Положение матери Девдаса тоже было незавидным. Без мужа она чувствовала себя несчастной и никому не нужной. Находиться в доме под пятой нового хозяина становилось для неё непосильной ношей, и с некоторых пор она часто изъявляла желание уехать в Каши (1). Единственное, что её останавливало, — неустроенность Девдаса. Сколько раз она умоляла сына исполнить её волю и жениться, однако, легко сказать, да трудно сделать: во–первых, еще не прошёл год со смерти отца, а во–вторых, подходящей кандидатуры не наблюдалось. В связи с этим мать иногда даже жалела о том, что в своё время не женила его на Парвати. Жили бы они сейчас, не тужили!

Как–то раз она не выдержала и позвала Девдаса:

— Сил моих больше нет! Хочу вырваться отсюда в Каши, хотя бы на несколько дней.

Девдас поддержал мать:

— Мне тоже так кажется. Вернётесь месяцев через пять–шесть, когда всё утрясётся.

— Тогда отвези меня туда, сынок. Женю тебя после годовщины смерти отца, а там можно и обратно на святую землю.

Девдас доставил мать в Каши, а сам уехал в Калькутту. Там он первым делом приложил все усилия, чтобы разыскать Чунилала, но того и след простыл. Возможно даже, что он переехал в другой город. Неожиданно Девдас вспомнил о Чандрамукхи и решил, без ложной скромности, что не мешало бы её разок навестить. Он так и сделал: нанял вечером конный экипаж и отправился к дому Чандрамукхи. Довольно долго он кричал и ломился в закрытую дверь, но ему никто не открывал. В конце концов, изнутри раздался женский голос:

— Здесь таких нет!

Девдас вышел на освещённое место рядом с колоннами и крикнул:

— Куда она уехала, вы хоть можете сказать?

Из открывшегося окна выглянула женщина, окинула его изучающим взглядом и спросила:

— Девдас, это вы?

— Он самый.

Женщина охнула и кинулась открывать дверь. Девдасу показался знакомым её голос, но от так и не смог его с уверенностью определить. И потом, было уже совсем темно. Он повторил свой вопрос:

— Вас не затруднит сообщить мне, куда уехала Чандрамукхи?

— Проходите в дом, я вам всё расскажу, — сказала она с улыбкой.

Девдас, узнав наконец, кто перед ним, опешил:

— Это ты?

— Да, я. У вас короткая память, Девдас.

Поднявшись наверх, он увидел, что на Чандрамукхи было только грязное, с чёрной каёмкой, дхоти (2) и всего два браслета на руках. Волосы её были убраны довольно небрежно.

— Неужели это ты? — Девдас в замешательстве даже предположил, что у Чандрамукхи проблемы со здоровьем. — Ты что, больна?

— Нет, я совершенно здорова, — засмеялась Чандрамукхи. — Садитесь, отдохните, как следует.

Девдас сел на кровать и огляделся вокруг: комната изменилась до неузнаваемости. Весь декор был убран, места от стола, шкафа и кресел пустовали. Из мебели осталась только кровать, на которой валялись далеко не свежие простыни. На стенах вместо картин виднелись шляпки гвоздей и разноцветные обрывки обоев. Там же висели остановившиеся часы, в окружении клочьев паутины. От находящейся в углу невзрачной лампы исходил тусклый свет. Такое убранство нагнало тоску на Девдаса. Он был скорее не удивлён, а подавлен:

— Чандра, как ты докатилась до такого убожества?

— И это вы называете убожеством? Да это подарок судьбы!

— Чандрамукхи прохладно улыбнулась.

Девдас ничего не понимал:

— Где твои драгоценности?

— Продала.

— А мебель?

— Тоже продала.

— И картины продала?

— Отдала их соседке из дома напротив.

Девдас с интересом уставился на неё, потом спросил:

— Чуни–бабу куда пропал?

— Откуда я знаю? Уже прошло почти два месяца, как мы немного повздорили, и, к счастью, он уехал, а куда — понятия не имею.

— Повздорили? — ещё сильнее удивился Девдас.

— Представьте, это иногда случается между людьми.

— Я не об этом, просто должна быть какая–то причина…

— Он был посредником, а я отказала ему от дома.

— Каким посредником?

— В сводничестве,

— смеясь, ответила Чандрамукхи. — Как бы вам объяснить? Он богачей сюда приводил, а я с этого имела по двести рупий в месяц, много драгоценностей и охрану у дверей. Теперь понимаете?

__________
(1) Каши. – Другие названия: Варанаси, Бенарес. Священное место для индуистов, куда совершается паломничество перед смертью, чтобы прервать цикл инкарнаций. Возможно, самый древний город на планете.

(2) Дхоти. – Кусок материи, наподобие сари, только обёрнутый вокруг тела иным способом.

Глава 24.

Парвати покачала головой и опустила глаза. Девдаса за душу взяла мысль о том, насколько бесконечно несчастной должна быть женщина, чтобы она вот так легко рассталась со своими драгоценностями. Он почувствовал невыносимую боль, но взял себя в руки и медленно произнёс:

— Ты ошибаешься, Паро! Я никому не дарил драгоценностей, потому что никого, кроме тебя, никогда не любил.

— Я так и думала, — у неё сжалось сердце, и она тяжело вздохнула.

Некоторое время оба молчали, потом Парвати взмолилась:

— Обещай, что больше никогда не притронешься к алкоголю.

— Нет, Паро, нет. Дело не в этом. Ты в свою очередь пообещаешь забыть меня навсегда?

Парвати промолчала.

Откуда–то снаружи звук горна возвестил о наступлении сумерек, и Девдас, выйдя из ступора, встал и выглянул в окно. На улице стало совсем темно, и он обратился к Парвати:

— Ты домой не собираешься? Уже поздно.

— Я никуда не спешу. Сначала обещание.

— Это выше моих сил. От этого так просто не избавишься.

— Главное захотеть, и ты сможешь.

— А ты сможешь сегодня ночью со мной бежать?

От этих слов у Парвати душа ушла в пятки, и она пролепетала:

— Это невозможно…

Обессилев, Девдас опустился на кровать:

— Уходи, Парвати.

Она направилась к выходу, но вместо того, чтобы выйти за дверь, лишь плотнее её прикрыла и загородила проход:

— Нет, сначала дождусь обещания от тебя.

Девдас встал и укоризненно заметил:

— Нехорошо таким вот способом вынуждать давать обещание. И потом, тебе от этого какая польза, Паро? Сегодня я дам клятву, а завтра не смогу её сдержать, что тогда? Шарлатаном меня будешь считать?

За разговором прошло еще некоторое время, и часы пробили девять. Девдас всполошился, не дождавшись никаких действий со стороны Парвати, и закричал на неё:

— Паро! Не упрямься, открывай дверь!

— Я никогда не сдвинусь с этого места, — спокойно заявила Парвати и легла у порога.

В комнате наступила полная тишина. Девдас погладил плачущую Парвати по голове.

— Дев, я больше не могу выносить эту муку, — всхлипнула она.

Девдас пододвинулся к ней ещё ближе и ласково прошептал:

— Почему ты это от меня скрывала?

— Я умру, Дев, если не смогу тебе ничем помочь. Моё последнее желание...

— У тебя на это ещё будет время, Паро. — Девдас вытер слёзы.

—Здесь ты никому не нужен, а я всегда приму тебя.

— Я приеду к тебе, и ты будешь обо мне заботиться?

— Именно об этом я мечтаю с детства. Бог мой, услышь мои молитвы! Ради этого я готова даже пожертвовать жизнью. Ты приедешь ко мне, Девдас?

— Хорошо, приеду, — заверил он её.

— Поклянись, что обратишься ко мне за помощью.

В темноте было незаметно, как Девдас коснулся земли у её стоп:

— Данное тебе обещание я никогда не забуду. Если забота обо мне утешит тебя, то даже будучи при смерти я приползу к тебе.

Глава 23.

Девдас понизил голос до шёпота:

— Я очень сильно скорблю по отцу, а как же иначе? Но вместе с тобой мне было бы гораздо легче пережить это горе. Каков по натуре Двидждас — от тебя не нужно скрывать, да и жёнушку его ты прекрасно знаешь. Теперь у меня осталась только мама. Скажи, Паро, что мне делать? Эх, если бы ты была рядом, я бы мог с тобой поделиться всем, чем угодно. Каких только бед со мной не приключилось, Паро, как это вообще возможно? Как же так?!

Паро уже рыдала в открытую.

— Ты плачешь. Не надо, брось! Эта душещипательная история заканчивается.

— Продолжай... Говори всё, что считаешь нужным, — Парвати смахнула слёзы.

— Зато ты, Паро, стала теперь примерной женой, — прохрипел Девдас.

Парвати прикусила язык и подумала: «Тут ты ошибаешься: цветок сроду не будет кланяться садовнику в ноги!»

— Паро, вот смотрю я на тебя, и меня смех разбирает: ещё вчера ты была маленькой девочкой, а сегодня стала такой взрослой! Ты теперь важная персона на хозяйстве! Даже дети у тебя взрослые, не говоря уже о муже! Дом — полная чаша, Паро!

Девдас явно посмеивался над Парвати, однако для неё самой Чоудхриджи также служил объектом для шуток, и даже в такой напряжённый момент одно только упоминание о муже вызвало у неё улыбку.

— Мне нужно с тобой посоветоваться кое о чём, — эмоций на его лице осталось не больше, чем у каменного истукана.

— О чём же?

— Есть ли у тебя на примете какая–нибудь девушка?

— Девушка? На что она тебе сдалась? — у Парвати застрял ком в горле.

— Как ты понимаешь, чтобы жениться... Мне тоже хочется обладать кем–то.

— Небось, тебе красавицу подавай? — съязвила она.

— Чтоб на тебя была похожа.

— Да к тому же спокойного нрава?

— Нет, нет, мне такая не подойдёт. Мне нужна боевая жена, вроде тебя, чтобы спуску мне не давала.

Парвати задумалась. Ей хотелось броситься к нему со словами: "Дев! Никто с тобой не справится. Для этого тебя любить нужно, по крайней мере, так, как я!" Но вместо этого она сказала:

— На мне дурной глаз. Есть много других девушек, которые сочтут за честь скрасить твою жизнь.

— Тогда почему бы тебе не подыскать для меня одну из таких? — на лице Девдаса появилась озорная улыбка.

— Ты в самом деле решил жениться?

— Тебе–то что?

Он не мог откровенно признаться, что ни за что в жизни, ни на какую другую девушку даже не взглянет.

— Можно тебя спросить, Дев?

— Да, спрашивай!

— Ты зачем пьянствуешь, и где ты этому научился?

Девдас улыбаться перестал:

— Разве подобным вещам нужно где–то обучаться?

— Я имею в виду, где ты тренировался?

— Тебе кто сказал? Дхарамдаса наслушалась?

— Кто бы то ни был, не всё ли равно? Так это правда?

— Есть немного, — честно ответил Девдас.

Теперь Парвати всё стало ясно, но всё же она не удержалась:

— А дорогие украшения зачем раздариваешь?

— Пока еще никому не дарил, а всего лишь заказал изготовить. Ты примешь их от меня? — у Девдас загорелись глаза.

— Приноси! Как видишь, на мне нет ни единого браслета. — Парвати протянула вперед руку.

— Чоудхриджи не вешает?

— Вешает, почему же, только я их все отдала его дочери.

— Выходит, они для тебя не такие уж и ценные…

Глава 22.

Завершилась поминальная церемония, на подробное описание которой тратить время особой нужды нет. На следующий день после проведения прощальных ритуалов Парвати отозвала Дхарамдаса в сторонку и всучила ему золотое ожерелье:

— Дхарамдас, это для твоей дочери.

Дхарамдас окинул её влажным, полным грусти взглядом:

— Давно тебя не видел. У тебя, говорят, всё наладилось?

— Да, лучше не куда. Как твои детки?

— Они в добром здравии.

— А ты?

— Неважно, доченька, замаялся я. Хозяин умер, теперь мне пора и честь знать, — глубоко вздохнул Дхарамдас. Развить мысль Парвати ему не позволила. В конце концов она ему украшение не для того дала, чтобы выслушивать его стенания. Прервав его на полуслове, она возмутилась:

— Что ты такое говоришь, Дхарамдас? Если тебя не будет, то кто позаботится о Девдасе?

— Это пока он был маленький, я о нём заботился. А теперь, Паро... Глаза бы мои на него не глядели, — буркнул Дхарамдас.

Парвати подошла к нему ближе и задумчиво проговорила:

— Ты мне можешь ответить на один вопрос?

— Конечно могу, дочка.

— Хорошо, тогда скажи, только честно: чем сейчас занимается Дев?

— Действует мне на нервы, чем же ещё?

— Меня интересуют подробности.

— Какие уж тут подробности! Разве об этом говорят вслух! После того, как хозяин покинул этот мир, состояние Девдаса тает на глазах. На мой взгляд, дела его совсем плохи. — Дхарамдас ударил себя кулаком по лбу.

Парвати изменилась в лице, услыхав такие вещи, и с горечью в голосе потребовала от Дхарамдаса объяснений. Раньше она не верила, когда Манорма в письмах упоминала вскользь что–то подобное о Девдасе.

Дхарамдас покачал головой и принялся выкладывать:

— Он уже не ест, не пьёт, практически не спит, и днем и ночью только в бутылку заглядывает. Одно пьянство на уме. Неделями неизвестно где пропадает, не давая о себе знать, и денег на ветер пускает немеренно! Люди говорят, разбрасывается какими–то драгоценностями, цена которым не одна тысяча рупий.

Парвати затряслась всем телом:

— Неужели это правда, Дхарамдас?

— Надеюсь, он хоть тебя послушает и избавится от этих гадких привычек. Хоть разок остуди его пыл, в самом деле, да направь на путь истинный. А как он плохо стал выглядеть! До каких пор это может продолжаться? Так он долго не протянет, а я даже не могу поделиться этим ни с кем из домашних.

Выдержав паузу, Дхарамдас горестно выпалил:

— Порой даже подумываю, Парвати, грех над собою совершить. Продолжать так жить никакого желания нет…

Она ушла, не дослушав его до конца.

Как только Парвати услышала о смерти Нарайана–бабу, то, разумеется, от своих родственников сбежала, чтобы разделить с Девдасом его горе. А тут её ждала совсем другая история, от которой у нее голова шла кругом. Ей стало казаться, что будь она рядом, Девдас не дошёл бы до такого состояния, и она винила в первую очередь себя за то, что своими собственными руками отрубила сук, на котором сидела. Только сейчас она осознала, до чего докатился её Дев. В то время, когда он находится буквально на грани жизни и смерти, она занята обустройством какого–то чужого хозяйства и помогает совершенно посторонним людям! Но теперь, потерпев поражение, когда её дом превратился в руины ещё в процессе строительства, Парвати твёрдо решила либо вытащить Девдаса из болота, либо покорно пойти ко дну вместе с ним.

Был поздний вечер. Парвати вошла в комнату Девдаса и застала его на диване, склонившегося над разбросанными счетами. Заметив её, он поднял голову и улыбнулся. Она опустилась прямо на пол рядом с ним. Девдас выглядел несчастным, но умиротворённым.

— Я не испорчу твою репутацию? — усмехнулся он.

Парвати на него сверкнула округлившимися глазами, но быстро опустила взгляд. Видно было, что она не торопится бередить старую рану и выплёскивать наружу потаённые мысли. Как озвучить то, что похоронено в сердце навечно? Парвати долго готовилась к этому разговору, но все слова вдруг вылетели у неё из головы. Девдас засмеялся:

— Я понимаю, что с тобой происходит, Паро. Ты чувствуешь свою вину, не так ли?

Парвати не проронила ни слова. Девдас рассуждал дальше:

— Паро, по сути, чего здесь стыдиться? Ну, встретились двое друживших по детству людей! Ну, подумаешь, ты сгоряча чего–то там наговорила, а я зачем–то тебе на лбу шрам оставил!

Произнесённые слова вовсе не таили в себе ни сарказма, ни издевательства, но Парвати взорвалась от негодования и выложила всё, что было у неё на душе:

— Этот шрам поддерживает во мне жизнь, Дев, и служит единственным напоминанием о том, что ты меня когда–то любил! Ты соблаговолил таким своеобразным способом поставить жирную точку в конце нашей повести. Какой сущий пустяк! Всего лишь символ любви.

— Паро!

— Что такое? — Парвати сняла с лица покрывало.

— Ты на меня всё так же злишься, и я на тебя тоже, эх, как зол...